▲ Наверх (Ctrl ↑)
ИСКОМОЕ.ru Расширенный поиск

Вздорнов Г. И.

История открытия и изучения русской средневековой живописи. XIX век


← Ctrl  пред. Содержание след.  Ctrl →

Глава шестая. Ученые общества

        Расцвет ученых обществ во второй половине XIX века. — Русское археологическое общество. — Архимандрит Макарий и его церковно-археологические описания. — Еще раз о Русском археологическом обществе. — А. В. Прахов. Его научно-художественные открытия в Киеве, Владимире-Волынском и Чернигове. Копировальные работы А. В. Прахова. — Московское археологическое общество. — Взгляды графа А. С. Уварова на искусство Древней Руси. — Еще раз о Московском археологическом обществе. — Открытие фресок на алтарной преграде Успенского собора в Московском Кремле. — Открытие стенной живописи в Успенском соборе во Владимире. — Реставрация фресок в Благовещенском соборе Московского Кремля. — Возобновление стенной живописи XVI века в Успенском соборе Свияжского монастыря. — Реставрация иконостаса Смоленского собора Ново-Девичьего монастыря в Москве. — Археологическая комиссия и Академия художеств. — Архитектор В. В. Суслов и его реставрации в Переславле-Залесском, Пскове и Новгороде. — Копирование фресок Старой Ладоги, Мирожа и Софии Новгородской. — Общество любителей древней письменности и искусства

       

Расцвет ученых обществ во второй половине XIX века

         
с. 126
¦
Вторая половина XIX века ознаменовалась невиданным ранее расцветом ученых обществ. Наряду с немногочисленными старыми обществами, такими как универсальное Общество истории и древностей российских при Московском университете, которое существовало с 1804 года, в университетских и губернских городах, богатых памятниками старины, возникли новые общества. Причем общества с археологическим уклоном заметно преобладали над историческими, филологическими и другими специализированными объединениями1. Движущей силой в этом замечательном для России явлении был рост общественного самосознания в пореформенную эпоху. Начало кризиса царской власти сказалось не только в том, что она была вынуждена пойти на изменения в социальном устройстве государства, но и в том, что ей пришлось делать уступки в  с. 126
с. 127
¦
общеобразовательной политике: допустить к активной общественной деятельности негосударственные учреждения. Подавляющее большинство ученых обществ в дореволюционной России существовало на обязательные и добровольные взносы своих членов и сочувствующих лиц. Это были действительно общественные, неофициальные учреждения, и они сыграли важную роль в историческом просвещении народа2.

1Историография русских ученых Обществ невелика, и для нашей темы представляет интерес единственный общий обзор, подготовленный московским Историко-архивным институтом: Степанский А. Д. К истории научно-исторических обществ в дореволюционной России. — Археографический ежегодник за 1974 год. М., 1975, с. 33–55. Из старых публикаций см.: Археологические общества в России. —  Энциклопедический словарь Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона, т. 3. СПб., 1890, с. 230–243.

2Уставы подавляющего большинства дореволюционных исторических и археологических Обществ содержали специальный пункт о распространении в России научных знаний, и, за исключением церковных Обществ, все они находились под опекой Министерства народного просвещения.

        За исключением Общества древнерусского искусства при Московском Публичном музее в России до 1910-х годов не было других обществ, члены которых интересовались бы только художественной стариной. Да и появление Общества древнерусского искусства было в значительной мере преждевременным: не случайно в 1877 году оно объявило себя присоединившимся к Обществу истории и древностей российских3. Художественная археология еще не осознала своеобразия предмета своих исследований, и на искусство Древней Руси продолжали смотреть как на предмет археологической науки в целом. Вот почему дальнейшее изучение русской средневековой живописи сосредоточилось в археологических обществах.

3 ЧОИДР, 1878, кн. 1, приложения, с. IX–X (текст письма официальных представителей Общества на имя председателя Общества истории и древностей российских Д. Н. Толстого с просьбой о присоединении, которая мотивирована желанием не дробить научные силы московских ученых).

Русское археологическое общество

        В столице — Петербурге — главную роль играло Русское археологическое общество, находившееся под покровительством двора4. Оно возникло в 1846 году по инициативе Б. В. Кёне и предназначалось для изучения классических древностей, средневековой археологии и нумизматики. На первых порах делами нового Общества заправляли исключительно нумизматы, в основном выходцы из Германии и Франции. Патриотически настроенным русским членам Общества удалось, однако, добиться постепенного устранения иностранцев, а затем и перевеса археологических задач над узкими и специфическими задачами нумизматики. В дальнейшем произошло также разделение научных сил Общества согласно их прямой специализации. В 1851 году оно официально размежевалось на три отделения: русской и славянской археологии, восточной археологии и древней и западной археологии. По числу и активности работников Отделение русской и славянской археологии сразу приобрело ведущее положение в Обществе5.

5В указанной книге Н. И. Веселовского имеется специальный раздел об Отделении русской и славянской археологии (с. 265–290).

        Душой этого Отделения в первые пять лет был И. П. Сахаров, который желал придать его трудам характер широкой программы по изучению отечественных древностей. Он составлял рассчитанные на многолетнее выполнение планы, придумывал новые, ранее никем не обсуждавшиеся темы и стремился к осуществлению первых и постановке на очередь вторых. Главной задачей Отделения ему представлялось полное выявление всех русских археологических памятников и публикация их перечня по губерниям и уездам. Уже на первом заседании Отделения, 15 марта 1851 года, он зачитал составленную им «Записку для обозрения русских древностей» и доложил о необходимости привлечения к работе столичного Обществе с. 127
с. 128
¦
ученых и любителей старины, которые проживали в других городах и селах России. «Записка» И. П. Сахарова как ведущий документ руководимого им коллектива была тогда же напечатана при «Записках Отделения русской и славянской археологии»6, а затем выпущена и отдельным изданием, тираж которого достиг 20 тысяч экземпляров7. Подобного тиража не имело ни одно другое археологическое издание XIX века.

6 [Сахаров И. П.] Записка для обозрения русских древностей. СПб., 1851. — Приложение к «Запискам Отделения русской и славянской археологии имп. Археологического общества», т. I. СПб., 1851; см. также: Предположения членов об археологической программе. — Там же, отд. IV, с. 26–37.

7Перечень заседаний Отделения русской и славянской археологии за 1851 год. — Там же, Приложения, с. 24.

        Задумывая столь обширный план учета русских древностей, И. П. Сахаров должен был остановиться на крайней дате, определявшей характер того или иного предмета или сооружения как памятника прошлых эпох. Естественно, что хронологическим рубежом ему представлялись реформы Петра, и условно он предложил в качестве заключительной даты будущего справочника 1700 год. Именно этой даты предлагалось держаться и в той части его «Записки», которая была посвящена произведениям иконописи. По тогдашним понятиям иконописанием называлось всякое иконописное изображение, будь оно сделано в технике мозаики или фрески на стене или в технике яичной темперы на специально заготовленной доске. Поэтому И. П. Сахаров желал получить сведения и о произведениях монументальной живописи. Далее следовали пункты о сказаниях, предметом которых были бы иконы, об иконостасах и вышедших из употребления ветхих иконах, о видах городов и монастырей на иконах, о рисунках с изображениями святых, об отдельных мастерах. При описании икон рекомендовалось обращать внимание на «различие» иконного письма. «Записка» И. П. Сахарова включала также разделы о шитой церковной утвари и лицевых рукописях. Собранные сведения предполагалось привести в ясную систему и таким образом составить «Историю русского иконописания».

        Большинство проектов И. П. Сахарова оставалось на бумаге, и «Записка для обозрения русских древностей» не была исключением из правила. Для осуществления этого плана потребовалось бы множество хорошо подготовленных специалистов. А между тем И. П. Сахаров рассчитывал, что нужные сведения будут присылать настоятели монастырей, сельские и городские священники, преподаватели семинарий, гимназий и уездных училищ, наконец помещики, во владениях которых могли обнаружиться памятники церковной старины. Эта ставка И. П. Сахарова на ученый энтузиазм собирателей материала оправдалась в очень незначительной мере, и то, что присылалось в Общество, никак не соответствовало его грандиозному плану. Состав постоянных корреспондентов был невелик, а их статьи ограничивались описанием одного-двух, редко небольшой группы однородных памятников. Серия таких статей, которые на протяжении 50-х и 60-х годов печатались как в «Записках»8 и «Известиях»9 Общества в целом, так и в «Записках» Отделения русской и славянской археологии, не изменила положения с. 128
с. 129
¦
настолько, чтобы Отделение могло приступить к изготовлению атласа древностей и созданию «Истории русского иконописания».

8 Боричевский И. П. Объяснение надписи на иконе в Смоленске. — Записки Санктпетербургского археологическо-нумизматического общества, II. СПб., 1850, с. 428–430 (смоленская икона 1560 года);  Макарий, иеромонах. Сведение об иконе X века в нижегородском Благовещенском монастыре. — Записки имп. Археологического общества, служащие продолжением Записок Санктпетербургского археологическо-нумизматического общества, III. СПб., 1851, раздел «Перечень заседаний... за 1850 год», с. 73–75;  Савваитов П. Три русские надписи в Вологде и Сольвычегодске. — Там же, с. 93–96; Крыжановский С. Киевские мозаики. — Там же, VIII. СПб., 1856, с. 235–270;  Игнатий, архиеп. Воронежский. Об иконе св. Софии в новгородском Софийском соборе. С предисл. и примеч. архим. Макария. — Там же, XI. СПб., 1865, с. 244–269.

9Тихонравов К. Н. Шитая пелена XV века в суздальском Рождественском соборе. — Известия [Р]АО, т. I, вып. 4, 1858, стб. 212–214; Макарий, архим. Икона святителя Николая Чудотворца в новгородском Николаевском Дворищенском соборе. — Там же, т. I, вып. 6, 1859, стб. 342–350; Его же. О возобновлении иконы Знамения Божией Матери в новгородском Знаменском монастыре в 1640 г. — Там же, стб. 350–351; Абрамов Н. А. Старинные иконы в Тобольской епархии. — Там же, стб. 352–357; Сементовский Н. М. Плащаница XVI века в Переяславле. — Там же, т. II, вып. 1, 1859, стб. 57–58; Крыжановский С. П. О древнем воздухе (покрове), хранящемся в рязанской Крестовой церкви. — Там же, т. II, вып. 5 и 6, 1860, стб. 297–315; Серебренников С. А. Два вышитые образа св. благоверных князей Василия и Константина, ярославских чудотворцев, находящиеся в ярославском Успенском соборе. — Там же, стб. 334–335;  Стасов В. В. Шитая пелена с изображением св. Александра Невского. — Там же, т. IV, вып. 1, 1863, стб. 74–76, табл. (пелена 1613 года из Рождественского монастыря во Владимире);  Срезневский И. И. Надпись в Нередицкой церкви близ Новгорода. — Там же, вып. 3, 1863, стб. 204–205;  Его же. Родословное дерево русских князей и цариц. Рисунок 1676–1682 г. — Там же, вып. 4, 1863, стб. 308–310, табл.;  Стасов В. В. Замечания о миниатюрах Остромирова Евангелия. — Там же, стб. 324–334;  Абрамов Н. А. Старинные иконы в Тобольской епархии. — Там же, вып. 5, 1863, стб. 416–424;  Стасов В. В. Заметки о древней русской катапетасме. — Там же, вып. 6, 1863, стб. 534–541, табл. (завеса 1556 года, присланная Иваном Грозным в Хиландарский монастырь на Афоне);  Куприянов И. К. Списки иконописных подлинников новгородской Софийской библиотеки. — Там же, т. V, вып. 2, 1863, стб. 85–92;  Пекарский П. П. Материалы для истории иконописания в России. — Там же, вып. 5, 1864, стб. 317–335; Невоструев К. Плащаница, приложенная в Иосифов Волоколамский монастырь удельным князем Владимиром Андреевичем и материю его Евфросиниею в 1558 году. — Там же, т. VI, вып. 1 и 2, 1867, стб. 41–61, табл.; Лебединцев П. Г. О времени написания фресков Киево-Софийского кафедрального собора. — Там же, т. VIII, вып. 1, 1877, стб. 67–71; Путятин П. А., Братский Ф. Взгляд на новгородские древности. — Там же, вып. 5, 1877, стб. 516–521; Виноградов А. Н. Сравнительное описание и краткое объяснение иконы приснодевы Богородицы «Неопалимыя Купины». — Там же, т. IX, вып. 1, 1877, стб. 1–70, табл. II–VI.

        В середине XIX века началось великое накопление фактов. Нет решительно никакой возможности учесть все книги, брошюры и мелкие газетные и журнальные статьи и сообщения, предметом которых явились произведения русской средневековой живописи. Достаточно сказать, что ежегодно появлялось множество печатных описаний монастырей и церквей, где разделы об иконах, о шитье, о лицевых рукописях и стенописях нередко занимали десятки страниц10. Монастырские и церковные архивы давали обильный материал для исторических публикаций, и трудолюбивые составители печатали обширные выдержки из документов XVI и XVII веков, где красочным языком старины описывалось несметное число всякого рода произведений искусства, наполнявших храмы, ризницы, библиотеки и другие церковные хранилища11.

10К сожалению, нет ни одного сводного указателя таких публикаций, хотя нужда в нем чувствуется всеми исследователями, кто так или иначе сталкивается с изучением древнерусской художественной культуры. Наиболее полными являются указатели статей, которые печатались в церковных изданиях, а также указатели, составленные в свое время по отдельным губерниям (например, Вологодской, Рязанской, Владимирской). См.:  Масанов Ю. И., Ниткина Н. В., Титова З. Д. Указатель содержания русских журналов и продолжающихся изданий. 1755–1970. М., 1975;  Справочники по истории дореволюционной России. Библиографический указатель. Изд. 2-е, дополн. М., 1978.

11Для образца подобного рода публикаций достаточно указать несколько описей из периодических изданий РАО:  Опись новгородского Спасо-Хутынского монастыря 1642 года. Издал архим. Макарий. — З[Р]АО, IX, 1857, с. 406–557;  Савваитов П. И. Церкви и ризница Кирилло-Белозерского монастыря. По описным книгам 1668 г. — ЗОРСА, II, 1861, с. 126–343; Куприянов И. К. Отрывки из описи новгородского Софийского собора первой половины XVII века. — Известия [Р]АО, т. III, 1861, стб. 366–386;  Выписка из описи имуществу Воскресенского Новоиерусалимского монастыря 1680 г. Доставл. архим. Амфилохием. — Там же, т. IV вып. 1, 1863, стб. 25–60;  Куприянов И. К. Опись монастыря Николая Чудотворца на Лятке, близ Рюрикова городища, под Новгородом. — Там же, вып. 5, 1863, стб. 424–442;  Суворов Н. И. Опись Свияжского Богородицкого мужеского монастыря, составленная в 1614 году. — Там же, вып. 6, 1863, стб. 548–589;  Воронов П. С. Три описи церквей Вельского уезда XVII столетия и рядная запись на иконописные работы 1715 года. — Там же, т. V, вып. 2, 1863, стб. 128–136;  Суворов Н. И. Опись Павлообнорского монастыря Вологодской епархии 1683 года. — Там же, вып. 3, 1864, стб. 162–190 и 260–308.

Архимандрит Макарий и его церковно-археологические описания

        Заметный вклад в осуществление программы Русского археологического общества по изучению древностей внес архимандрит Макарий (1817–1894)12. Как и многие другие лица духовного звания, он родился в семье сельского священника. Учился, по обычаю, в семинарии, а затем в духовной академии, после окончания которой началась его долгая и неспокойная жизнь. В разные годы он был наставником, инспектором и ректором семинарий в Нижнем Новгороде, Перми, Рязани и Новгороде, епископом в Орле, Архангельске, Нижнем Новгороде и Вятке и наконец стал архиепископом Донским и Новочеркасским. Изучением древностей Макарий увлекся в конце 40-х годов в Нижнем Новгороде, где он близко сошелся с двумя другими видными деятелями русской культуры: будущим писателем П. И. Мельниковым-Печерским и фольклористом, составителем «Толкового словаря живого великорусского языка» В. И. Далем.

12См. о нем: Пятидесятилетие церковно-общественной и научно-литературной деятельности высокопреосвященнейшего Макария, архиепископа Донского и Новочеркасского. Юбилейное издание. Новочеркасск, 1893 (на с. 4–92 напечатаны «Биографические сведения...»); Селиванов А. Ф. Макарий (Миролюбов), архиепископ Донской и Новочеркасский. — Труды РязУАК, т. VII, 1893, с. 85–87; Яхонтов Ст. Макарий, архиепископ Донской и Новочеркасский. (Материалы для его биографии). — Там же, т. XIX, вып. 3, 1905, с. 173–178, с приложением: Миролюбов П. Воспоминание о летах детства и отрочества моего умершего родного брата, архиеписк. Макария, служившего во многих епархиях, а при сем несколько и о себе самом, с. 179–185. В статье С. Д. Яхонтова на с. 175–177 дан беглый (и, к сожалению, не очень точный) перечень наиболее значительных археологических, исторических и церковно-археологических трудов архим. Макария.

        Середина XIX века, когда Макарий заинтересовался отечественной стариной, была золотым временем для исследователей. Продажа и скупка церковных предметов еще не велась в тех безудержных темпах и с таким размахом, как это стало обычным уже в 70-х и 80-х годах. Старина, если ею даже не пользовались для поддержания культа, находилась в относительной целости и была доступна для обследования, описания и изучения. Тем более она была доступна для такого влиятельного духовного лица, как архимандрит Макарий. В годы своей службы в Нижнем он подготовил немало разнообразных статей, которые печатались в местных и столичных изданиях. В исправленном и дополненном виде, с приложением совсем новых работ, они были вторично — отдельной книгой — напечатаны по инициативе Русского археологического общества в 1857 году как своего рода справочник о церковных древностях Нижнего Новгорода и Нижегородской епархии13. с. 129
с. 130
¦

13 Макарий, архим. Памятники церковных древностей. Нижегородская губерния. СПб., 1857 (457 страниц с иллюстрациями и указателями). С несколько измененным названием (« Памятники церковных древностей в Нижегородской губернии») эта книга образует также десятый том ЗРАО.

        Статьи и сборник доставили Макарию широкую известность. Он входит в постоянные сношения с такими учеными, как И. П. Сахаров, М. П. Погодин, П. И. Савваитов, И. И. Срезневский. Его избирают действительным членом или членом-корреспондентом всех петербургских и московских ученых обществ. Ему охотно поручают все спешные и нужные описания и исследования, наперед зная, что они будут выполнены самым добросовестным образом. Макарий попадает наконец и в поле зрения высших духовных властей. В 1853 году по личному распоряжению митрополита Филарета он назначается членом синодального комитета, созданного для составления охранных описей церковных древностей в монастырских и церковных библиотеках и ризницах. С этой целью его посылают в Вологду, Ярославль, Кострому и Владимир, а с 1854 года и в Новгород.

        Новгородская старина захватила Макария настолько, что он в короткое время подготовил обширное описание всех новгородских и пригородных церквей и монастырей и практически всех находившихся здесь предметов, которые обладали исторической и художественной ценностью. Эта новая работа Макария — «Археологическое описание церковных древностей в Новгороде и его окрестностях» — была издана в 1860 году в двух томах14. В первый том вошли описания шестидесяти четырех церквей и монастырей, а второй том посвящен обозрению «памятников», иначе говоря икон, металлических и резных крестов, лицевого шитья и облачений и другой утвари и предметов церковного обихода. Новгородский справочник Макария сохраняет свое познавательное и научное значение по сей день15. Его ценность как руководящего пособия при изучении новгородских памятников тем более велика, что за сто с лишним лет после выхода этой книги многие церкви и даже монастыри были разрушены, а находившиеся в них произведения искусства перешли в музеи либо утрачены. Во времена Макария они еще наполняли все местные церкви, причем нередко стояли на тех самых местах, для которых они предназначались. Достаточно сказать, что в его справочнике мы впервые находим сведения о таких памятниках монументальной живописи, как фрески Софийского собора и Никольского собора на дворище, Нередицы и Николы Липенского, Спаса Преображения и Феодора Стратилата, Волотова и Ковалева, Рождества на кладбище и Знаменского собора. Кратко, но ясно описаны и все сколько-либо примечательные произведения старинной новгородской иконописи: древнейшие образа Софийского собора16, «Знамение», «Никола Липенский», «Молящиеся новгородцы», плащаницы 1449 и 1456 года* из Юрьева монастыря и Софийской ризницы и множество других икон и произведений лицевого шитья. Широко привлекаются архивные источники, особенно церковные описи XVI и XVII веков, которые давали возможность реконструировать общую картину старины. «...При обозрении древних с. 130
с. 131
¦
новгородских памятников, — поясняет Макарий, — мы старались указать как оставшиеся доселе памятники, так и те, кои были некогда достоянием Новгорода по указанию летописей и других актов, чтобы чрез сие можно было делать общие заключения об устройстве их в древние времена». Именно при таком подходе к решению широко поставленной задачи Макарию удалось создать свою капитальную книгу. Ни одно другое церковно-археологическое описание XIX века не достигает той степени полноты и равновесия частного и общего, которые характеризуют в наших глазах «Археологическое описание церковных древностей в Новгороде и его окрестностях»17.

14 Макарий, архим. Археологическое описание церковных древностей в Новгороде и его окрестностях, I–II. М., 1860 (более тысячи страниц с превосходными указателями во втором томе). Возникновение книги Макария объясняют обычно случайной причиной: желанием автора написать пояснительный текст к серии копий и зарисовок новгородских древностей, сделанных в 1855 году художником-археологом Ю. П. Львовым. Но 200 рисунков последнего вряд ли могли удовлетворить Макария, замыслы которого простирались, конечно, на памятники Новгорода в целом. Можно, наконец, думать, что литографирование рисунков представлялось слишком долгим и дорогим делом, тогда как внешние обстоятельства — предстоящие торжества по случаю тысячелетия России — требовали издания книги уже в 1860 году. Так или иначе, рисунки Ю. П. Львова, которые исполнялись с помощью фотографических снимков и отличались по тем временам чрезвычайной точностью, не были опубликованы. Более подробно о Ю. П. Львове см.: Гусев П. Новгородский детинец но изображению на иконе Михайловской церкви. — ВАИ, XXII, 1914, с. 47–48.

15Необходимо, однако, помнить и о теневых сторонах книги на которые обращал в свое время внимание В. В. Стасов. См.: Стасов В. В. Разбор сочинения архим. Макария «Археологическое описание церковных древностей в Новгороде и его окрестностях». — Тридцатое присуждение учрежденных П. Н. Демидовым наград 16 июня 1861 года. СПб., 1861, с. 85–129. Перепечатано:  Стасов В. В. Собр. соч., т. II. СПб., 1894, отд. 3, с. 75–104.

16См. о них также в специальном описании этого собора, которое приготовлено другим автором:  Соловьев П. И. Новгородский Софийский собор. — ЗРАО, т. XI. СПб., 1865, с. 1–225.

17Ср., например, явно подражающий книге Макария труд И. И. Василёва о Пскове, также изданный РАО: Василёв И. И. Археологический указатель г. Пскова и его окрестностей. СПб., 1893 ( = ЗРАО, т. X, вып. 1–2. Труды Отделения славянской и русской археологии, кн. 3. СПб., 1898, с. 211–309).

*В тексте ошибочно указан 1452 год [прим. ред. сайта]

        С 1860 по 1866 год Макарий занимал должность ректора новгородской семинарии, совмещая педагогическую деятельность с должностью настоятеля Антониева монастыря. Именно в это время он приготовил еще несколько работ о Новгороде, в частности путеводитель по Новгороду, который выдержал два издания18. И в дальнейшем он пользовался всякой возможностью для изучения древностей того или иного края. Но с годами, теряя зрение и утрачивая былую энергию, он отходит от активной научной работы. К тому же Синод, мало считаясь с истинным призванием Макария, перемещал его с одной кафедры на другую, пока наконец ему не досталась совсем небогатая древностями Донская епархия. Огромное количество всякого рода речей, слов и проповедей, произнесенных и изданных Макарием по роду своей настоящей службы, нельзя даже сравнить с его научными изысканиями, которые он вел по заданиям ученых обществ на благо любимой им науки об отечественной старине.

18Макарию посчастливилось быть в Новгороде, когда праздновалось тысячелетие города, и первое издание его путеводителя было приурочено к этой дате ( Макарий, архим. Путеводитель по Новгороду с указанием на его церковные древности и святыни. СПб., 1862). Тогда же появилась и книга М. В. Толстого «Святыни и древности Великого Новгорода» (М., 1862). Другие работы Макария о новгородских памятниках, имеющие прямую связь с изучением местной живописи, упомянуты на с. 306 [см. прим. 9]; см. также:  Обозрение древних рукописей и книг церковных в Новгороде и его окрестностях. — ЧОИДР, 1861, кн. 2, с. 1–40 (на с. 2–6 подробное описание лицевого Евангелия Тошинича конца XII или начала XIII века, хранящегося ныне в ГПБ, Соф. 1).

Еще раз о Русском археологическом обществе

        Русское археологическое общество неоднократно поднимало вопрос об охране древностей. Такие пожелания высказывались в 1859 году П. С. Савельевым и в 1862 году В. В. Стасовым, но прошло еще более десяти лет, пока наконец в недрах Общества не появился солидный проект принятия мер по ограждению памятников старины от порчи и разрушения. Так как в Петербурге все делалось чрезвычайно основательно, Министерство народного просвещения, в ведении которого находилось Общество, представило проект на рассмотрение Синода, Академии наук и Академии художеств. При окончательном обсуждении проекта в 1876 году было признано желательным учредить правительственную комиссию по сохранению исторических памятников, обеспечить жалованием многочисленный штат чиновников, а территорию России разделить на семнадцать археологических округов, во главе которых находились бы местные исполнительные и инспекционные учреждения19. Проект не был утвержден правительством и сдан в архив. Удалось добиться лишь определения Синода, чтобы епархиальные власти приступали к ремонту или переделкам памятников старины не иначе как по предварительному соглашению с одним из ближайших с. 131
с. 132
¦
археологических или исторических Обществ20. Из-за недостатка средств была отклонена и другая замечательная инициатива, проявленная активным членом Русского археологического общества А. В. Праховым, который предложил послать хорошо оснащенную экспедицию для изучения средневековой архитектуры и живописи в материковой Греции. По замыслу А. В. Прахова предполагалось, в частности, организовать копирование мозаик и фресок в монастырях Дафнии и Хосиос Лукас, а также в Метеорах, Мистре и на Саламине21.

19 Веселовский Н. И. История имп. Русского археологического общества за первое пятидесятилетие его существования, с. 84–87. См. также: Проект правил о сохранении исторических памятников. СПб., 1877.

21Там же, с. 160–161. Подробную историю этого неосуществленного проекта см.:  ЗРАО, новая серия, т. II, вып. 1, 1886, протоколы, с. XXI–XXVI и XXXIX–XLIV.

        Хотя всем петербургским начинаниям была суждена роковая неудача, было бы неверно оценивать деятельность Русского археологического общества только по его замыслам. Оно всячески содействовало выполнению таких планов, которые представлялись обоснованными и на осуществление которых удавалось получить помощь от государства. Надо заметить также, что в России, несмотря на постоянное стремление русских людей к общению и сотрудничеству, редко удавалось претворить в жизнь коллективную идею. Всегда и все делалось одиночками. Именно поэтому Русское археологическое общество охотно поддерживало личные планы своих членов, прежде всего такие планы, которые совпадали с задачами всей археологической науки. Оно придавало большое значение публикации сведений о церквах и монастырях, и при его содействии появилось немало описаний подобных памятников. В «Записках» или «Известиях» Общества периодически печатались также исследования о древнерусской живописи. Фундаментальностью обзора и серьезной постановкой темы выделялись, например, исследование Д. А. Григорова «Русский иконописный подлинник» (1887)22, статьи Н. П. Кондакова и А. А. Бобринского о фресках лестничных башен Софийского собора в Киеве (1888, 1889)23 и обширное сочинение Д. В. Айналова и Е. К. Редина о мозаиках и фресках Софии Киевской (1889)24. Труды Н. П. Кондакова, А. А. Бобринского, Д. В. Айналова и Е. К. Редина возместили, кстати, и давний долг Русского археологического общества — ненаписанный текст к атласу «Киевский Софийский собор», четыре выпуска которого, изданные Обществом в 1871–1889 годах, вошли составной частью в «Древности Российского государства».

22 Григоров Д. А. Русский иконописный подлинник. — ЗРАО, новая серия, т. III, вып. 1, 1887, с. 21–167. Тому же автору принадлежит содержательная публикация «Техника фресковой живописи по русскому иконописному подлиннику» (там же, т. III, вып. 3 и 4, 1888, с. 414–423).

23Кондаков Н. П. О фресках лестниц Киево-Софийского собора. — ЗРАО, т. III, вып. 3 и 4, с. 286–306; Бобринский А. А. Об одной из фресок лестницы Киево-Софийского собора. Письмо профессору Кондакову. — Там же, т. IV, вып. 2, 1889, с. 81–92.

24Айналов Д. В. и Редин Е. К. Киевский Софийский собор. Исследование древней живописи — мозаик и фресок собора.— ЗРАО, новая серия, т. IV, вып. 3 и 4, 1890, с. 231–381, с ил.

        Открытием капитального значения, сделанным при участии Русского археологического общества, была расчистка фресок Кирилловской церкви в Киеве. За расчисткой наблюдал А. В. Прахов, который взял на себя также изготовление копий с живописи.

А. В. Прахов. Его научно-художественные открытия в Киеве, Владимире-Волынском и Чернигове. Копировальные работы А. В. Прахова

        Адриан Викторович Прахов (1846–1916)25 долгое время жил в Петербурге и Киеве, часто посещая при этом Германию, Англию, Францию, Италию, Грецию, Турцию, Египет, Палестину, Сирию. Он был широко образованным преподавателем, читал лекции на кафедрах истории и теории искусства в Петербургском и Киевском университетах. Имея звание доктора и должность профессора, он, с. 132
с. 133
¦
однако, не пользовался уважением среди ученых, которые неоднократно указывали на легковесность его суждений в области греческой пластики и египетской архитектуры. Зато не было человека, интересовавшегося археологией, который не признавал бы его выдающихся заслуг в области открытия и популяризации средневековой русской живописи. А. В. Прахов горячо отдавался всякой практической работе и, увлекшись с 1880 года открытием и копированием стенной живописи в древних церквах на Украине, посвятил этой задаче лучшую часть жизни.

25Родился в Мстиславле Могилевской губернии, умер в Ялте. См. о нем:  Биографический словарь профессоров и преподавателей имп. С.-Петербургского университета за истекшую третью четверть века его существования. 1869–1894, т. II. М–Я. СПб., 1898, с. 129–138 (автобиография); Жебелев С. А. А. В. Прахов. (Некролог).— ЖМНП, 1916, июнь, отдел «Современная летопись», с. 76–84; Его же. Адриан Викторович Прахов. — Отчет о состоянии и деятельности имп. Петроградского университета за весеннее полугодие 1916 года. Пг., 1916, с. 45–47; ИАК, прибавление к вып. 63-му. (Хроника и библиография, вып. 30). Пг., 1916, с. 72–73; Нестеров М. В. Памяти А. В. Прахова. — М. В. Нестеров. Давние дни. Встречи и воспоминания. М., 1959, с. 310–313 (по тексту из газеты «Новое время» от 20 мая 1916 года), с портретом; Прахов Н. А. Страницы прошлого. Очерки-воспоминания о художниках. Киев, 1958; Нестеров М. В. Воспоминания. М., 1985, см. указатель на с. 408.

        Фрески середины XII века в Кирилловской церкви на окраине Киева26 обнаружены в 1860 году, когда рабочие, ремонтируя церковь, стали удалять позднейшую побелку и наткнулись на следы древней живописи. Рабочим и наблюдавшему за ними архитектору-подрядчику не было, конечно, никакого дела до старинных фресок, и они успели уничтожить или повредить немало изображений, пока священник Кирилловской церкви П. И. Орловский не остановил ремонтные работы и не доложил о фресках епархиальному начальству27. Дело было представлено киевскому генерал-губернатору, а церковь и остатки ее живописи, как сказали бы теперь, «законсервированы». «В таком виде, — сообщал через несколько лет Н. В. Закревский, — созерцал я эти нечаянные открытия, носящие на себе глубокие язвы железных скребков»28.

26Монастырь и его собор, называемые в летописях и в устной традиции Кирилловскими, в действительности были посвящены, кажется, св. Троице, а Кирилловским был только придел во имя св. Кирилла Александрийского, который находился в отделении жертвенника. Общее же название монастыря, церкви и придела Кирилловскими произошло оттого, что монастырь основан князем Всеволодом Ольговичем, крестильное имя которого было Кирилл. Всеволод Ольгович был киевским князем с 1139 года и умер в 1146 году. Не исключено, что строительство каменной церкви и стенная живопись завершены после смерти Всеволода его вдовою княгиней Марией, которая умерла в 1179 году. См.: Каргер М. К. Древний Киев, т. II. М. — Л., 1961, с. 442–443;  Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси X–XV вв., т. I. M., 1970, с. 71.

27Епархиальная хроника. — Прибавления к КиевЕВ за 1861 год, с. 158–159;  Сементовский Н. Киев, его святыня, древности, достопамятности и сведения, необходимые для его почитателей и путешественников. Изд. 3-е. Киев, 1864, с. 233;  Закревский Н. Заметки о древностях киевских, в июне 1864 года. — Сборник на 1866 год, изданный Обществом древнерусского искусства при Московском Публичном музее. М., 1866, отд. II, с. 147–148.

        Посетив Кирилловскую церковь летом 1880 года, А. В. Прахов расчистил несколько новых небольших фрагментов живописи и сделал их копии. Зарисовки, выставленные им осенью 1880 года в помещении Русского археологического общества, всем понравились. Тогда А. В. Прахов предложил Обществу открыть и скопировать другие уцелевшие кирилловские фрески. Этим заинтересовался Александр II, который приказал выдать 10 тысяч рублей на проведение необходимых работ, после окончания которых Кирилловскую церковь предполагалось восстановить как счастливо сохранившийся памятник древности и художественной старины.

        В течение следующих двух лет (1881 и 1882) А. В. Прахов раскрыл все кирилловские фрески29. Для расчистки использовались деревянные и притупленные железные ножи, хлебный мякиш, поташ, а затем слабый раствор салициловой кислоты и соды. Поврежденные фрески заделывались новой живописью, чтобы придать им «пристойный» вид. К великому сожалению, А. В. Прахов не остановился на этом и для предохранения фресок «от действия сырости» велел натереть их сначала смесью из терпентина, воска, белой смолы и масла, а когда этот состав оказался непригодным, он покрыл их смесью эмалевого лака и терпентина30. Его непродуманные действия привели к тому, что фрески XII века утратили подлинный колорит и фактуру живописи, которая от натирания лаком сделалась блестящей и гладкой. Девяносто лет спустя, когда настало время научной реставрации кирилловских фресок, киевским с. 133
с. 134
¦
реставраторам пришлось немало помучиться, чтобы вернуть им хотя бы видимость того состояния, в котором они находились в момент их открытия А. В. Праховым31.

29Открытие фресок в киевской Кирилловской церкви. — КиевЕВ, 1881, № 22, с. 7 (краткая анонимная заметка о начале работ);  Вновь открытая фресковая живопись XII века в Киеве. — ЖМНП, 1881, июнь, отд. IV, с. 120–121 (то же);  Прахов А. Открытие фресок Кирилловского монастыря под Киевом. Речь, произнесенная А. В. Праховым в общем собрании имп. Русского археологического общества 9-го января 1883 года.— ЖМНП, 1883, март, Современная летопись, с. 22–34 (см. также перепечатку этой речи:  Прахов А. Фрески Киево-Кирилловской церкви XII в.— КС, 1883, май, с. 97–110); П[окровский] Н. Новое церковно-археологическое открытие. — ЦВ, часть неоф., 1883, № 3 (15 января), с. 9–10. Полная информация опубликована через четыре года:  Прахов А. В. Киевские памятники византийско-русского искусства. Доклад в имп. Московском археологическом обществе 19 и 20 декабря 1885 года. — Древности. Труды имп. МАО, т. XI, вып. III, 1887, с. 9–24, табл. IV, V. См. также:  Веселовский Н. И. История имп. Русского археологического общества за первое пятидесятилетие его существования. 1846–1896, с. 157–159.

30П. Г. Лебединцев называет «стеклянный лак» ( Древности. Труды МАО, т. XII, вып. 1, 1888, протоколы, с. 94).

31См.:  Дорофиенко И. П., Редько П. Я. Раскрытие фресок XII в. в Кирилловской церкви Киева. — Древнерусское искусство. Монументальная живопись XI–XVII вв. М., 1980, с. 45–51.

        Кирилловская церковь не предназначалась для использования в качестве только археологического памятника. Именно поэтому, заканчивая расчистку кирилловских фресок, А. В. Прахов немедленно сочинил проект восстановления церкви, который предусматривал соблюдение интересов «как русской археологии, так и православной церкви»32. По его рисунку следовало соорудить мраморную алтарную преграду с новыми иконами и восполнить стенную живопись там, где старые фрески совсем утратились33. Решено было написать новые композиции и в тех случаях, когда от фресок XII века сохранились только слабые следы. Вся новая живопись была задумана в технике масла. Маслом прописывались и утраты на древних фресках. По замыслу А. В. Прахова в неприкосновенности должны были остаться лишь фрески в приделе Кирилла Александрийского. Но и они были значительно дописаны. Такая направленность работ привела, естественно, не к восстановлению былого вида интерьера и живописи Кирилловской церкви, а к их поновлению, причем с немалой дозой нарождавшегося в это время индивидуального стиля церковной живописи34.

33ЗРАО. т. III, вып. 3 и 4, 1888, с. 471–472 (перепечатка сообщения из газеты «Правительственный вестник» от 7 июня 1888 года).

34Известно, что А. В. Прахов привлек к делу восстановления Кирилловской церкви М. А. Врубеля, который в 1884–1886 годах написал здесь «Сошествие Св. Духа», а также несколько других композиций и четыре иконы для алтарной преграды. Наряду с М. А. Врубелем в Кирилловской церкви работали иконописцы-црофессионалы и ученики киевского художника Н. И. Мурашко. См.: Воспоминания старого учителя, [вып. 2]. Киев, [1907], с. 114–129, вып. 3. Киев, [1907], с. 139; Зуммер В. М. Врубель у Кирилівській церкві. — Юбілейний збірник на пошану академика Д. Й. Багалія. У Київі, 1927 (= Українська Академія наук, № 51), с. 425–438.

        Поселившись в Киеве, А. В. Прахов, конечно, не собирался вести работы только в Кирилловской церкви. Он пользовался громкой славой, к его рекомендациям и пожеланиям внимательно прислушивались. На его счастье, как раз в начале 80-х годов началась вторая фаза реставрации собора св. Софии, которая предусматривала восстановление паперти, устройство отопительной системы и промывку солнцевской живописи. Так как леса были поставлены до высоты главного купола, летом 1884 года А. В. Прахов открыл в Софии Киевской четыре новые, ранее неизвестные мозаики: изображения Пантократора, архангела и апостола Павла в куполе и фигуру первосвященника Аарона на северной стороне триумфальной арки35. Фрагменты этих мозаик были видны еще в начале XIX века36, но они были покрыты малярной живописью и о них забыли. Открытие новых мозаик имело первостепенное научное значение, поскольку теперь окончательно определился весь фонд уцелевших мозаик в Софии Киевской37. Не приходится говорить о том, что по качеству исполнения мозаики купола оказались равными мозаикам алтаря и «Благовещению» и произвели сильнейшее впечатление на современников, интересовавшихся искусством Древней Руси.

35 Л[ашкаре]в П. Открытие древних мозаик в главном куполе Киево-Софийского собора. — КС, 1884, сентябрь, с. 162–165;  ЗРАО, т. II, вып. 1, 1886, протоколы, с. LI–LIII (содержание доклада А. В. Прахова в общем собрании РАО от 16 ноября 1885 года);  Прахов А. В. Киевские памятники византийско-русского искусства. Доклад в имп. Московском археологическом обществе 19 и 20 декабря 1885 года, с. 7–9, табл. I–III.

36В альбомах К. М. Бороздина к его описанию археологического путешествия по России в 1809–1810 годах имеется зарисовка изображения Христа, сделанная художником Д. И. Ивановым (ОР ГПБ, Р IV, табл. 6). См. также: Крыжановский С. Киевские мозаики. — З[Р]АО, т. VIII, 1856, с. 235–236.

37Для заполнения утрат в мозаической декорации купола А. В. Прахов, как и в Кирилловской церкви, пригласил М. А. Врубеля, который написал несохранившиеся фигуры трех архангелов и восстановил нижнюю часть изображения четвертого архангела. И в этой работе ему помогали местные художники из школы Н. И. Мурашко. См. Прахов Н. А. Страницы прошлого. Очерки-воспоминания о художниках, с. 101; М. А. Врубель. Переписка. Воспоминания о художнике. Л. — М., 1963. с. 94–96, 168 (недатированное письмо М. А. Врубеля к А. В. Прахову, 1884 года, и примеч. составителей сборника).

        В 80-х и 90-х годах XIX века в Софии Киевской обнаружилось также более двадцати фресковых изображений38. Все они находились под кирпичными закладками либо за иконостасом. А это означало, что их не коснулась реставрация николаевской эпохи. Лучше других сохранились фрески, найденные в 1882 году А. В. Праховым на арках в северной и южной галереях; изображения Адриана с. 134
с. 135
¦
и Наталии в Сретенском приделе и солунских мучеников Домна и Филиппола в Апостольском приделе39. Полуфигуры святых помещались в прямоугольных рамках на красновато-коричневом и зеленом фонах. Хорошо читались надписи, обозначавшие имена. Одновременно А. В. Прахов расчистил и живопись крещальни в западной части собора, обнаруженную годом раньше при архитектурной реставрации паперти. Здесь, наряду с плохо уцелевшими изображениями сорока севастийских мучеников и святителей, открылась композиция «Крещение», написанная, вероятно, не в XI, а уже в XII веке40. Новые фрески значительно расширили представления ученых о росписи собора и, так же как и мозаики, долгое время служили главным источником для суждений о подлинном стиле живописи в эпоху строительства Софии Киевской.

38Перечень этих фресок и точные даты их открытия см.: ЗРАО, новая серия, т. IV, вып. 3 и 4, 1890, с. 416 и 458;  АИЗ, 1893, № 5, с. 174–175 и № 7–8, с. 267–268 (сообщения В. З. Завитневича); Петров Н. И. О новых археологических открытиях в г. Киеве и особенно о новооткрытых фресках Киево-Софийского собора. —  Труды IX АС в Вильне, 1893, т. II. М., 1897, протоколы, с. 53;  Его же. Историко-топографические очерки древнего Киева. Киев, 1897, с. 132–133 (в примечаниях);  Биографический словарь профессоров и преподавателей имп. С.-Петербургского университета за истекшую третью четверть века его существования. 1869–1894, с. 134–135.

39Научное издание этих фресок появилось через тридцать шесть лет после их открытия, когда они уже утратили верхний красочный слой. См.: Мясоедов В. Фрески северного притвора Софийского собора в Киеве. — ЗОРСА, т. XII. Пг., 1918, с. 1–6, табл. I, II; Грабар А. Фрески Апостольского придела Киево-Софийского собора. — Там же, с. 98–106, табл. Цветные снимки см. в издании: Логвин Г. Н. София Киевская. Киев, 1971, табл. 217 (Домн), 218 (Филиппол), 219 (Наталия) и 221 (Адриан).

40И эти фрески изданы много лет спустя. См.: Окунев Н. Крещальня Софийского собора в Киеве. — ЗОРСА, т. X. Пг., 1915, с. 113–137, табл. XXII–XXVIII.

        Активная деятельность А. В. Прахова вела его к значительным открытиям даже там, где произведения древней живописи сохранились в подлинном виде. Так случилось с мозаиками Михайло-Златоверхого монастыря. Подобно алтарным мозаикам Софийского собора, они никогда не записывались, но их покрывал толстый слой пыли и копоти, который затруднял не только научное описание, но и визуальное восприятие композиций41. В 1888 году по соглашению с епархиальным управлением А. В. Прахов взялся промыть михайловские мозаики. Для этого он использовал смесь из мыла, калия и масла, которая наносилась на поверхность мозаик несколько раз и затем удалялась промокательной бумагой. Пыль и копоть, засевшие между кубиками смальты, он извлекал пластырями из тестообразного гипса42. По окончании работ михайловские мозаики засияли такими нежными красками, а фигуры апостолов и святых оказались такими естественными, что А. В. Прахов, который и раньше ценил их больше софийских43, окончательно уверился в их совершенстве. Одновременно с промывкой и укреплением михайловских мозаик А. В. Прахов расчистил здесь несколько фресковых изображений44, выявив, следовательно, ту же смешанную систему росписи, которая существовала и в Софии Киевской.

41См.: Крыжановский С. Киевские мозаики. — З[Р]АО, т. VIII, 1856, с. 261–270.

42ЗРАО, новая серия, т. III, вып. 3 и 4, с. 476–477 (перепечатка из «Правительственного вестника» от 13 июля 1888 года) и т. IV, вып. 2, 1889, с. 193 (перепечатка из той же газеты от 27 января 1889 года о завершении работ).

44Это были архангел Гавриил и Мария из «Благовещения», изображения Захарии и Самуила, двух неизвестных святителей и двух мучеников, а также орнаменты. См.:  Киево-Златоверхо-Михайловский монастырь. Исторический очерк... Киев, 1889, с. 10–12;  Биографический словарь профессоров и преподавателей имп. С.-Петербургского университета..., т. II, с. 136;  Петров Н. И. Историко-топографические очерки древнего Киева, с. 153; Петровский С. Златоверхий Михайловский монастырь в Киеве. Исторический очерк и современное состояние обители. Одесса, 1902, с. 62–64 и примеч. на с. 68. Перед разборкой собора в 1935 году михайловские мозаики и фрески были демонтированы и перенесены на хоры Софии Киевской. Часть фресок с орнаментами находится ныне в Русском музее, а мозаическое изображение Димитрия Солунского в Третьяковской галерее. При разборке собора несомненно погибли ранее нерасчищенные фрески, но установить сюжеты и местонахождение этих погибших частей росписи не представляется возможным. Специального издания михайловских фресок (в отличие от мозаик) пока нет. Краткие сведения о них см.: Лазарев В. Н. Михайловские мозаики. М., 1966, с. 32–37; отдельные воспроизведения в кн.: Історія українського мистецтва, т. 1. Київ, 1966, іл. 240, 248, 249.

        По счастливой случайности в лице А. В. Прахова энтузиазм открывателя соединялся с талантом художника. По собственному признанию, в нем постоянно боролись два начала: артистическое и научное. Не случайно слушание университетских лекций в 60-х годах он совмещал с практическими занятиями в Академии художеств и копированием картин старых мастеров в Эрмитаже. Живописца из него не вышло, но он овладел техникой живописи и научился хорошо рисовать. Эти навыки очень пригодились ему, когда началась полоса открытия древней живописи на Украине. А. В. Прахов понимал, что расчищенные им мозаики и фрески рано или поздно будут «исправлены» и даже снова записаны, чтобы молящихся не оскорблял вид полустертой живописи с попорченными фигурами святых. Отчасти именно по этой причине он стремился с. 135
с. 136
¦
сделать как можно больше копий с открытых композиций. Но немалую роль играли и личные мотивы, поскольку хорошо исполненные копии могли принести ему значительный успех как в художественных, так и в научных кругах.

        Копии подлинных мозаик и фресок в киевских церквах делались и до А. В. Прахова, например участником экспедиции К. М. Бороздина художником Д. И. Ивановым45, а затем Ф. Г. Солнцевым46, Н. В. Закревским47 и В. А. Прохоровым48. Но их работы имели эпизодический характер, копии были выборочными, исполнители редко задумывались о точности воспроизведения древней живописи. Во всех этих отношениях А. В. Прахов ушел далеко вперед. Он наладил систематическое копирование уцелевших в Киеве памятников монументальной живописи, обращаясь при этом как к новооткрытым, так и к ранее известным вещам. И, по его словам, он стремился делать копии «по возможности в величину подлинников, на прочном материале и с воспроизведением всех порч, так, чтобы эти копии могли служить наглядным протоколом о состоянии памятника в минуту его открытия»49. С этой целью он организовал в Киеве бригаду художников, которых пригласил из рисовальной школы Н. И. Мурашко. Лично и с их помощью он изготовил множество больших и малых копий в технике акварели и масла. В 1881 и 1882 годах копировались фрески Кирилловской церкви, летом 1881 года — алтарная мозаика с изображением Евхаристии в Софийском соборе, в 1881 и 1882 годах — новооткрытые фрески крещальни, в 1884 году — новооткрытые мозаики купола и триумфальной арки, в 1882 году — Михайловские мозаики, в 1888 году — ранее неизвестные Михайловские фрески и наконец в 1888 и 1893 годах — отдельные фигуры из новооткрытых фресок в соборе св. Софии. К этому перечню надо еще прибавить копии фресок, сделанные А. В. Праховым в других городах России, например во Владимире-Волынском50 и Чернигове51. Насколько велик был размах копировальной работы А. В. Прахова, явствует из того, что уже на третий год пребывания на Украине он привез в Петербург и выставил в залах университета около двухсот копий. Это были в основном копии и зарисовки кирилловских фресок52. Выставка состоялась в январе — феврале 1883 года53 и привлекла множество публики, причем ее посетили и члены «августейшей фамилии». С этого времени за А. В. Праховым укрепилась прочная репутация делового человека и вместе с тем знатока византийского и древнерусского искусства.

45См. в настоящем издании на с. 21.

46См. в настоящем издании на с. 29, 44.

47 Закревский Н. Заметки о древностях киевских, в июне 1864 года, с. 146;  Издаваемое описание Киева. Записка Н. В. Закревского. — Древности. Труды МАО, т. II, 1870, протоколы, с. 181–182. См. также приложение к изданию:  Закревский Н. Описание Киева, т. II: Тринадцать листов чертежей и рисунков, л. XI (слева).

48П[рохоров] В. Киев. Археологический обзор а) киевских древностей и б) древностей, бывших на археологическом съезде в Киеве. — ХД, 1875, с. 9, 13, 19 и табл.

50Информация о фресках, найденных А. В. Праховым при исследовании руин Успенского собора и так называемой старой кафедры во Владимире-Волынском, а также о последующем фотографировании и копировании волынских фресок не имеет цельного характера. См. отдельные замечания:  Археологические розыскания проф. Прахова во Владимире-Волынском и его окрестностях. — ВолынскЕВ, 1886, № 31, часть неоф., с. 1009 (кратко);  Об исследовании Мстиславова Владимиро-Волынского собора XII века (реферат проф. Прахова на московском археологическом съезде). — Там же, 1890, № 5, часть неоф., с. 162–164 (перепечатка из газеты «Новое время», о фресках кратко);  Лекция проф. Прахова о волынских древностях. — Там же, 1890, № 7, часть неоф., с. 232 (краткая информация из газеты «Сын Отечества» от 6 февраля 1890 года); Айналов Д. В. Выставка VIII археологического съезда в Москве, в 1890 г. — ВестнИИ, т. 8, вып. 2, 1890, с. 117;  Биографический словарь профессоров и преподавателей имп. С.-Петербургского университета..., т. II, с. 135;  Древности. Труды МАО, т. XIX, вып. 1, 1901, Археологическая хроника, с. 3 и 4. Представление о характере орнаментальных фресок Успенского собора дает недавно изданный фрагмент, открытый, правда, через десять лет после работ А. В. Прахова: Раппопорт П. А. Мстиславов храм во Владимире-Волынском. — Зограф, 7. Београд, 1977, с. 20 и рис. 8 на с. 22;  Его же. «Старая кафедра» в окрестностях Владимира-Волынского. — СА, 1977, 4, с. 262.

51В Успенском соборе черниговского Елецкого монастыря А. В. Праховым были сделаны только пробные расчистки и зондажи ( Биографический словарь профессоров и преподавателей имп. С.-Петербургского университета..., т. II, с. 136). В 1889 году по инициативе епископа новгород-северского и черниговского Сергия они были расширены, но Археологическая комиссия запретила самовольные работы, и открытые фрески были снова замазаны (Добровольский П. М. Черниговский Елецкий Успенский первоклассный монастырь. Историческое описание. Чернигов, 1900, с. 100). В советское время были сделаны новые зондажи и открытые композиции зафиксированы в красочных копиях (Історія українського мистецтва, т. 1, іл. 259–261).

53 ЗРАО, новая серия, т. I, 1886, протоколы, с. III–IV и XIII–XIV.

        В своих докладах о киевских открытиях А. В. Прахов неоднократно поднимал вопрос о публикации копий. Речь шла прежде всего о копиях кирилловских фресок и софийских мозаик54. Но Русское археологическое общество, ссылаясь на недостаток средств, отклоняло его предложения, Удалось напечатать лишь тщательно исполненную копию софийской мозаики с изображением с. 136
с. 137
¦
Евхаристии55. Московское археологическое общество, по заказу которого А. В. Прахов копировал новооткрытые мозаики Софии Киевской в куполе и на триумфальной арке, опубликовало в свою очередь копии с изображений Пантократора, архангела и первосвященника Аарона, а также копии двух кирилловских фресок и алтарной мозаики Михайло-Златоверхого монастыря56. Этим, но существу, и закончились издания праховских копий57. Не удалось также сосредоточить их в одном месте. А. В. Прахов охотно экспонировал свои копии на выставках, в частности на выставке 1884 года, устроенной по случаю VI археологического съезда в Одессе58, а также передавал во временное пользование другим учреждениям, в частности московскому Историческому музею59. Русское археологическое общество, ютившееся в случайных помещениях, не могло предоставить А. В. Прахову специального хранилища для копий. Поэтому оно решило наконец хлопотать о продаже кирилловских копий московскому музею60, куда ранее, непосредственно от А. В. Прахова, поступили копии новооткрытых мозаик Софии Киевской. Поскольку, однако, Общество оценило копии в 10 тысяч рублей, то есть в сумму, затраченную не только на копирование фресок, но и на их реставрацию, продажа не состоялась, и через десять лет кирилловские копии по-прежнему валялись в сарае при Петербургском университете, куда их свезли после одесской выставки61. Только в 1900 году они были переданы Русскому музею имени императора Александра III в Петербурге62.

54Там же, протоколы, с. III и XIII (протокол от 11 января 1883 года);  т. III, вып. 1, 1887, протоколы, с. LVI–LVII (протокол заседания от 11 мая 1887 года);  т. XI, вып. 1 и 2. Труды Отделения славянской и русской археологии, кн. 4, 1899, с. 402–403 (протокол заседания от 12 декабря 1899 года); Протоколы заседаний имп. РАО за 1898 г. СПб., 1900, с. 32–33. См. также:  Веселовский Н. И. История имп. Русского археологического общества за первое пятидесятилетие его существования. 1846–1896, с. 157–159.

55Древности Российского государства. Киевский Софийский собор. Издание имп. Русского археологического общества, IV. СПб., 1887, табл. 5 (в трех частях). К истории издания этой копии см.:  Веселовский Н. И. История имп. Русского археологического общества за первое пятидесятилетие его существования. 1846–1896, с. 123–124.

58Покровский Н. Шестой археологический съезд в Одессе, (Памятники христианства). — ХЧ, 1885, январь, с. 202–203;  Археологическая выставка VI-го съезда. — Труды VI АС в Одессе (1884 г.), т. I. Одесса, 1886, с. LXXIV.

59См.:  Труды VI АС в Одессе (1884 г.), т. I, с. LXXIV. Тогда же был издан, вероятно в немногих экземплярах, фотографический альбом лучших памятников одесской выставки, куда вошли и восемь праховских копий (л. 29–36); об этом альбоме см. там же, с. LXXVII.

60ЗРАО, новая серия, т. III, вып. 3 и 4, 1888, протоколы, с. LXXXII.

62Протоколы общих собраний имп. РАО за 1899–1908 годы. Пг., 1915, с. 80.

        Несмотря на временные неудачи, постигавшие А. В. Прахова, он проявлял такую энергию, что при его участии в 80-х и 90-х годах совершилось немало значительнейших художественно-исторических открытий. Более того, он привлек к этим открытиям внимание сильных мира сего: Александра III, обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева, министров внутренних дел и народного просвещения графа Д. А. Толстого и графа И. Д. Делянова. Он показал себя умелым археологом-практиком. Именно А. В. Прахову были доверены в конечном счете все отделочные работы в киевском Владимирском соборе63, которые он вел с 1885 по 1896 год и которые расценивались как результат его многолетних исследований в области византийско-русского стиля. «С Владимирским собором в Киеве, этим чудным и наилучшим памятником нашего нового церковного зодчества, имя А. В. Прахова будет связано навеки, — писал один из его биографов. — А. В. Прахов, привлекши к убранству собора таких художников, как Виктор Васнецов и Нестеров, открыл, можно сказать, новую эру в области русской церковной живописи... Если для чисто научной разработки истории искусств А. В. Прахов дал, строго говоря, крупицы, то в отношении художественного воспитания русского общества, пробуждения в нем интереса к памятникам прошлого за А. В. Праховым и в будущем останется большая и бесспорная заслуга»64. с. 137
с. 138
¦

64Жебелев С. А. В. Прахов. (Некролог), с. 84.

        Результаты деятельности Русского археологического общества по открытию и научному изучению древнерусской живописи были сравнительно невелики. Чиновная постановка дела, свойственная всякому петербургскому учреждению, даже если оно имело общественный характер, сковывала инициативу членов и сводила на нет самые благие намерения. Значительную часть Общества составляли представители петербургской знати и Академии наук, первые из которых не имели вкуса к подобной работе, а вторые были обременены решением специально академических задач. Петербургских ученых, вследствие сложившихся здесь традиций, занимала прежде всего история классической и восточной древности, а также история литературы, археография, нумизматика и собственно археология, причем археология либо первобытная, либо античная. Существовала, наконец, еще одна причина, в силу которой художественная культура Древней Руси долгое время не могла получить должного веса в научных занятиях этого Общества: поблизости от Петербурга, за исключением Новгорода, Старой Ладоги и Пскова, не было других городов, где находились бы памятники средневекового русского искусства.

Московское археологическое общество

        Совсем иначе сложилась судьба Московского археологического общества. Оно появилось на восемнадцать лет позже петербургского, а сделало для пробуждения интереса к родной старине значительно больше. В немалой степени это произошло от того, что Московское археологическое общество возникло по частной инициативе и что в течение всего периода его существования — более полувека! — Общество возглавляли два бесконечно преданных ему человека из одной семьи: граф А. С. Уваров и графиня П. С. Уварова.

        Алексей Сергеевич Уваров (1824–1884)65 был единственным сыном министра народного просвещения С. С. Уварова, снискавшего себе печальную известность тем, что именно он сформулировал идею самодержавия, православия и народности, которая стала символом не только николаевской, но и всей царской эпохи в истории России. Сын разделял убеждения отца, но сосредоточил свои усилия в сфере такой деятельности, которая была насущно необходима русскому обществу второй половины XIX века. Он стал археологом и посвятил себя изучению древностей, находимых на территории России, и собственно русских древностей. Возрастание его интереса к родной старине началось с конца 50-х годов, когда А. С. Уваров переселился из Петербурга в Москву и задумал основать здесь местное археологическое Общество — подобное петербургскому, но с новыми задачами и на более широких началах. Осуществлению этого намерения способствовали как личная энергия графа, так и его щедрые пожертвования: А. С. Уваров был богатым помещиком и мог тратить на текущие нужды Общества десятки тысяч рублей. Аналогичным образом поступала после его с. 138
с. 139
¦
смерти и Прасковья Сергеевна Уварова. Едва ли будет преувеличением сказать, что А. С. и П. С. Уваровы сделали для процветания Московского археологического общества столько же, сколько вся официальная Россия для поддержки других научно-исторических и археологических обществ.

65Об А. С. Уварове см.:  Забелин И. Е. Речь об общественном значении трудов графа А. С. Уварова. — ЧОИДР, 1884, кн. 4, отд. I, с. 1–15;  Незабвенной памяти графа Алексея Сергеевича Уварова. Речи, прочитанные в соединенном заседании ученых Обществ 28 февраля 1885 года, назначенном имп. Московским археологическим обществом для чествования памяти своего покойного председателя, с приложениями. М., 1885 (речи В. Е. Румянцева, И. Е. Забелина, Н. В. Никитина, Д. Н. Анучина, Д. И. Иловайского, Ф. А. Бюлера, А. А. Титова, А. К. Жизневского, В. И. Сизова, И. Д. Мансветова, К. Н. Бестужева-Рюмина, Н. Ф. фон Крузе и Е. В. Барсова);  Памяти графа А. С. Уварова. Речи, произнесенные С. М. Шпилевским, П. Д. Шестаковым и Д. А. Корсаковым на заседании Казанского общества археологии, истории и этнографии 17 января 1885 года. Казань, 1885 (содержательнее других речь С. М. Шпилевского, с. 7–53, к которой приложены «Материалы к библиографии ученых трудов графа А. С. Уварова», с. 54–74); Граф Алексей Сергеевич Уваров. —  Историческая записка о деятельности имп. Московского археологического общества за первые 25 лет существования. М., 1890, Приложения, с. 88–94; Граф А. С. Уваров. Сборник. Материалы для биографии и статьи по теоретическим вопросам, т. III. М., 1910, с. 1–172;  Древности. Труды МАО, т. XXIII, вып. 1, 1911 (статьи Н. С. Щербатова, Д. Н. Анучина, М. Н. Сперанского, Н. Н. Ардашева, Н. В. Некрасова и П. С. Уваровой); Характеристики деятелей археологии 1860–1870-х гг., принадлежащие И. И. Срезневскому. Сообщил В. И. Срезневский. — Библиографическая летопись, I. [СПб.], 1914, с. 118–119; Щербатов Н. Памяти графа Алексея Сергеевича Уварова. — Отчет имп. Российского Исторического музея... за 1883–1903 годы. М., 1916, с. 11–16. Более подробно см.: История исторической науки в СССР. Дооктябрьский период. Библиография. М., 1965, с. 396–397.

        Днем основания Московского археологического общества66 считается 17 февраля 1864 года, когда на собрании членов-учредителей было принято решение о создании нового объединения ученых. Но первое заседание Общества состоялось 4 октября. С этих пор оно функционировало с завидной регулярностью, постепенно увеличивая число работников и расширяя тематику своих исследований. Наплыв научных сил в московское Общество был так велик, а практические результаты его деятельности так значительны, что оно по праву может быть названо лучшим из всех археологических обществ дореволюционной России. Достаточно сказать, что Московское археологическое общество в целом, учитывая его специализированные комиссии, комитеты и отделения, выпустило в свет около двухсот полновесных книг собственных трудов67, часто с роскошными атласами и альбомами, которые образуют ныне первоклассную библиотеку и ценнейший источник для изучения истории Общества и всей науки об отечественных древностях.

66Много ценных сведений о МАО содержится во всех работах, которые посвящены А. С. и П. С. Уваровым (см. примеч. 65 и 69), а также во многих отдельных статьях, помещавшихся в «Трудах» Общества. Но имеются и специальные издания:  Историческая записка о деятельности имп. Московского археологического общества за первые 25 лет существования. М., 1890 (с приложением: Библиографический указатель трудов гг. членов имп. Московского археологического общества); Имп. Московское археологическое общество в первое 50-летие его существования (1864–1914 гг.), т. 2. Биографический словарь членов Общества. Список трудов членов Общества, помещенных в изданиях Общества. М., 1915. Более подробно см.: История исторической науки в СССР. Дооктябрьский период. Библиография, с. 136–138.

67Трутовский В. К. Список изданий имп. Московского археологического общества с указанием их содержания. М., 1915.

        Чем объяснить необыкновенную популярность и плодотворность деятельности московского Общества? Из разных причин неодинакового значения с очевидностью выделяются три главные причины. Московское археологическое общество, устав которого предусматривал равное изучение как общей, так и русской археологии, независимо от желания учредителей и теоретической предпосылки, сосредоточило свои главные усилия на обследовании русских памятников. А поскольку эта задача соответствовала объективной потребности эпохи, она вызывала никогда не прекращающийся энтузиазм многочисленных любителей родной старины, готовых не просто сочувствовать целям Общества, но работать, и притом работать бескорыстно и постоянно, в течение многих лет. Другая существенная причина заключалась в демократическом характере московского объединения. В речи, произнесенной А. С. Уваровым на первом же заседании Общества, он заявил о принципиально новом качестве московского коллектива. «Обыкновенная замкнутость наших Обществ, — сказал он, — не существует в нашем уставе. Каждый может присутствовать при наших заседаниях. Тут он увидит занятия членов, будет следить за ходом работы Общества, которое в такой публичности почерпнет себе новые силы для своих трудов. Мы надеемся, — заключил он, — этим путем скорее распространить в публике понимание и любовь к археологии»68. Его ожидания полностью оправдались. Публичные заседания и несословный характер Общества вызывали симпатию и вовлекали в его ряды таких тружеников, присутствие которых в других объединениях было бы с. 139
с. 140
¦
сочтено нарушением приличий. Достаточно сказать, что в рядах московского Общества наряду с обычными фигурами аристократов и даже членами императорской семьи находились сельские священники, мещане, крестьяне и женщины. Граф А. С. Уваров, по свидетельству современников, «не желал впускать в Общество дамский элемент и подавать тому пример избранием [в члены Общества] своей супруги», которая, однако, неофициально была его первой помощницей уже в 60-х годах, иначе говоря, с первых лет существования Общества. После смерти графа Прасковья Сергеевна Уварова (1840–1924)69 была единогласно избрана членом и председателем Общества, а этот прецедент послужил затем поводом к вовлечению в ряды Общества свежих сил в лице первых исследователей-женщин. В наше время, когда явно большую часть ученых, которые занимаются изучением древнерусской художественной культуры, составляют именно женщины, мы мало или даже совсем не задумываемся над этим фактом, но до революции, а во второй половине XIX века в особенности, присутствие женщин на заседаниях московского Общества воспринималось как знак передовых убеждений его ведущих работников. И, наконец, третья причина плодотворной деятельности московского Общества заключалась в широкой популяризации археологической науки на местах. Общество выступило с инициативой проведения в различных городах Российской империи, богатых памятниками старины, археологических съездов и, желая подать пример, устроило первый археологический съезд в 1869 году в Москве. До начала мировой войны состоялось пятнадцать съездов70: дважды в Москве (1869, 1890) и Киеве (1874, 1899), а также в Петербурге (1876), Казани (1877), Тифлисе (1881), Одессе (1884), Ярославле (1887), Вильне (1893), Риге (1896), Харькове (1902), Екатеринославе (1905), Чернигове (1908) и Новгороде (1911). Съезды проводились регулярно через три года. Шестнадцатый съезд предполагался в августе 1914 года в Пскове, и его участники уже собирались в дорогу, но разразившаяся война, а затем и революция положили конец этой замечательной традиции. Но и то, что было сделано, трудно переоценить. Археологические съезды и предварительные комитеты по их устройству с необыкновенной силой развивали местную науку, способствовали вовлечению в ряды ученых ранее неизвестных провинциальных тружеников. Открытые заседания, на которых могли присутствовать все желающие, обширные художественные и археологические выставки, являвшиеся непременным дополнением большинства съездов, приобщали к археологии широкие слои населения и тем самым развивали вкус к прошлому, необходимость сохранения остатков этого прошлого. Не будь московского Общества и проводившихся по его призыву археологических съездов, Россия не досчиталась бы множества памятников, которые вошли затем в историю отечественной и мировой культуры. с. 140
с. 141
¦

68 Уваров А. С. О деятельности, предстоящей Московскому археологическому обществу. — Древности. Труды МАО, т. I, [вып. 1], 1865, с. IV (то же в кн.: Граф А. С. Уваров. Сборник. Материалы для биографии и статьи по теоретическим вопросам, т. III, с. 128–129).

69О П. С. Уваровой см.:  Редин Е. К. Графиня П. С. Уварова. (К двадцатилетию ее председательства в имп. Московском археологическом обществе). — Труды Харьковской комиссии по устройству XIII АС в г. Екатеринославе. Харьков, 1905 (= Сборник ХИФО, т. 16), с. 1–8; Линниченко И. А. Гр. П. С. Уварова. К 25-летнему юбилею. Одесса, 1910; 30 апреля —11 мая 1910. —  Древности. Труды МАО, т. XXIII, вып. 1, 1911, с. 127–130 + материалы на с. 131–205 (издано к 25-летию председательства П. С. Уваровой); Анучин Д. Графиня Прасковья Сергеевна Уварова в её служении науке о древностях па посту председателя имп. Московского археологического общества. — Сборник статей в честь графини П. С. Уваровой. М., 1916, с. XI–XXIV; Соболевский А. И. П. С. Уварова. 1840–1924. Некролог. — Известия Российской Академии наук, VI серия, 1925, № 6–8, с. 141–144; Калитинский А. Гр. П. С. Уварова.— SK, I, 1927, с. 304–306.

70Специально о съездах применительно к нашей теме см.: Красносельцев Н. Ф. Церковная археология на русских археологических съездах. Казань, 1887; Р[един] Е. Значение деятельности археологических съездов для науки русской археологии. К XII археологическому съезду в Харькове. Харьков, 1901. Более подробно: История исторической науки в СССР. Дооктябрьский период. Библиография, с. 148–153 (с перечнем работ о каждом из пятнадцати съездов).

        Новое Общество помещалось в Москве, а вокруг находились в свою очередь другие города, монастыри, усадьбы и церкви, которые, как и Москва, давали обильную жатву для изучения искусства. В этом отношении основатели Общества проявили отличное понимание ситуации: нигде, за исключением, пожалуй, Киева и Новгорода, не было такого богатого и ценного материала, как в Москве и соседних с нею губерниях. Владимир, Тверь, Рязань, Суздаль, Муром, Ростов, Ярославль, Переславль-Залесский, Кострома, Нижний Новгород, Звенигород, Коломна, Троицкая лавра, Вологда, не считая самой Москвы и центра русской государственности и церкви — Московского Кремля, — все они представляли собой живые музеи русской истории и истории художественной культуры.

        Подобно другим археологическим обществам московское Общество стремилось к исследованию вещественных остатков прошлого. Совсем не случайно в его изданиях видное место занимали статьи и сообщения об отдельных памятниках, а также перечни их в церквах, монастырских ризницах и музеях. Активно публиковались сведения о лицевом шитье, лицевых рукописях, гравюрах и рисунках, об иконах, мозаиках и фресках, Все «Труды» Общества71, включая издававшиеся при его участии «Труды» многих археологических съездов72, — колоссальные хранилища фактического материала о произведениях искусства73. По-настоящему этот материал не исчерпан даже теперь — более чем через сто лет после выхода первого сборника Общества.

71Издания Московского археологического общества выходили под общим названием «Древности». Для изучения русской и византийской живописи имеют значение следующие серии: Древности. Труды МАО, т. I–XXV. М., 1865–1916; Древности. Археологический вестник, издаваемый МАО, [1–6]. М., 1867–1868; Древности. Труды Комиссии по сохранению древних памятников имп. МАО, т. I–VI. М., 1907–1915. Многие тома разделялись на два, три или четыре выпуска. Поэтому число книг «Древностей» значительно превышает число томов. См. также реферативно-информационные сборники: Археологические известия и заметки, 1893–1899 (выходили ежемесячно).

72Опубликованы материалы всех пятнадцати съездов и их подготовительных комитетов. И эти «Труды» чаще всего выходили в нескольких томах (от двух до четырех), причем к «Трудам» съездов прилагались атласы: таблицы, чертежи и рисунки.

73Руководители Общества заблаговременно позаботились об указателях к «Трудам» Общества. Указатели значительно экономят время для ознакомления с содержанием «Трудов», но, к сожалению, не расписывают тематику заседаний Общества, зафиксированных в обширных протоколах, тексты которых публиковались во всех сериях «Древностей». См.: Трутовский В. К. Список изданий имп. Московского археологического общества за 50 лет его деятельности с указанием их содержания. М., 1915; Алфавитный указатель статьям, речам и докладам, входящим в состав Трудов первых 12-ти археологических съездов и их предварительных комитетов. — Труды XII АС в Харькове, 1902 г., т. III, с. 1–49 (приложение к статье П. С. Уваровой). Как явствует из этих названий, в указатели не вошли также статьи и другие материалы, публиковавшиеся в «Трудах» XIII–XV съездов и в изданиях МАО, которые вышли в свет после указателя В. К. Трутовского.

Взгляды графа А. С. Уварова на искусство Древней Руси

        Создатель Московского археологического общества граф А. С. Уваров разработал стройную и для XIX века передовую систему теоретических воззрений на археологию и методы ее изучения. Несмотря на то, что при жизни ему удалось опубликовать лишь незначительную часть своих теоретических статей74, главные из которых появились в печати только через четверть века после его смерти75, он — в качестве руководителя Общества и как один из ведущих русских ученых — старался прививать собственные взгляды другим исследователям. А. С. Уваров констатировал прежде всего изменение самого понятия «археология»: если до середины XIX века под археологией понималась только наука об искусстве прошлого, тогда как все остальное обозначалось просто древностями, то в третьей четверти века археология заявила о себе как наука, предметом изучения которой является древний быт по всем вещественным, письменным и устным источникам. Поскольку быт познается в подробностях, их отыскание и разъяснение ставились как главные задачи археологии. Слепое накопление фактов и памятников отвергалось, так как их механическое соединение не означало науки и ее постепенного роста. Значение придавалось только тем памятникам, которые могли способствовать достижению научного вывода. Первостепенное внимание уделялось внешним условиям обнаружения или существования памятника. Памятник — с. 141
с. 142
¦
свидетель, но он хранит тайну, которая должна быть открыта, и только тогда он сделается источником для познания прошлого. «Отвалившийся кусок штукатурки со следами живописи, — пояснял А. С. Уваров, — не имеет сам по себе никакого научного значения, если мы не знаем, на каком месте он найден и на какой глубине. Но когда такой кусок стенописи открывается, например, в развалинах Десятинной церкви и на глубине древнего помоста этой церкви, то из этой находки положительно можно заключить, что внутренние стены древнего храма украшены были стенописью и что найденный кусок принадлежал к этой стенописи»76.

75Граф А. С. Уваров. Сборник. Материалы для биографии и статьи по теоретическим вопросам, т. III. M., 1910, с. 173–190 (перепечатка статьи, указанной в примеч. 74), 191–210 («Лекции, читанные в Московском археологическом обществе 1879 года 20 и 27 февраля и 9 марта»), 262–303 («Русская археология»). См. также:  Ардашев Н. Н. Граф А. С. Уваров как теоретик археологии. — Древности. Труды МАО, т. XXIII, вып. 1, 1911, с. 25–40.

76Граф А. С. Уваров. Сборник. Материалы для биографии и статьи по теоретическим вопросам, т. III, с. 175–176.

        Оригинальной, сохраняющей свое значение и в наши дни мыслью А. С. Уварова была мысль о соотношении общего и частного в произведениях искусства, поясняющие образцы которого намеренно подбирались им из древнерусского художественного наследия. Подобно тому как археологическое содержание памятника обладает разными оттенками, его художественная сторона — если речь идет о произведениях искусства — имеет свои оттенки. Речь идет о стиле, о национальных и областных школах и, наконец, об отдельных мастерах77. Главным, определяющим признается общий характер, или стиль, в котором узнается отпечаток эпохи и принадлежность произведения искусства известному народу. Стиль в свою очередь подвергается местному влиянию и дальнейшему изменению на различных территориях — таких как Новгород, Киев, Владимир или Псков, где возникли и долго существовали областные признаки стиля, или художественные школы. В средние века национальные и областные черты заслоняли выявление личного таланта художника и местный характер — характер школы — доминировал над личностью мастера. «Исключением из этого общего правила, — писал А. С. Уваров, — и то редкими исключениями, служат те памятники, в которых творчество художника достигло до размеров гениальности. Несмотря, однако, на то, — продолжал он, — что такие примеры редки у всех народов и составляют все-таки исключения весьма малочисленные, и они даже не могли всегда избегнуть изглаживающего влияния эпохи или школы. Сколько гениальных произведений во всех странах не сохранили даже имен своих художников!» Любопытно, что для подтверждения своих воззрений на стиль, школу и личность художника, на соотношение этих признаков А. С. Уваров выбрал икону с изображениями конных Георгия и Димитрия, написанную жалованным иконописцем Оружейной палаты Никитой Павловцем около 1670 года78. Несмотря на то, что в стиле мастеров XVII века немало индивидуального, и безымянные произведения могут быть приписаны тому или другому мастеру, А. С. Уваров дал ясно понять79, что даже в этой поздней иконе влияние школы растворяет личную манеру художника.

77Там же, с. 270–271.

78Ныне в Третьяковской галерее (Антонова В. И., Мнева Н. Е. Каталог древнерусской живописи, т. II. М., 1963, № 893). Дата иконы, приведенная А. С. Уваровым (1614), ошибочна.

79 Уваров А. С. Что должна обнимать программа для преподавания русской археологии и в каком систематическом порядке должна быть распределена эта программа?, с. 25–27; Граф А. С. Уваров. Сборник. Материалы для биографии и статьи по теоретическим вопросам, т. III, с. 179–180.

Еще раз о Московском археологическом обществе

        Основной задачей своей деятельности Московское археологическое общество считало накопление точных фактических данных о  с. 142
с. 143
¦
памятниках русской живописи и русских художниках. Эта работа велась постоянно, из года в год. Уточнялись сведения о ранее известных памятниках, открывались новые произведения. Конечная цель подобных разысканий, в соответствии с широкими замыслами Общества, заключалась в подготовке материала для истории русской иконописи. Еще в 1867 году А. С. Уваров обратился к любителям отечественных древностей с просьбой сообщать ему лично или помещать в изданиях Общества имена художников, надписи на иконах и фресках, письменные свидетельства о произведениях живописи или их заказчиках, сведения о лицевых рукописных книгах80. Одним из первых откликнулся И. С. Некрасов, сообщивший любопытные данные об иконописцах, почерпнутые им из Стоглава, а также из житий Саввы Крыпецкого, Варлаама Хутынского и Иосифа Волоцкого81. Статья И. С. Некрасова произвела немалое впечатление на публику, поскольку автор, явно полемизируя с учеными, склонными к идеализации старой Руси, указал на смешные и темные факты из жизни русских художников: на несоблюдение ими церковного и монастырского устава, на пьянство и драки, на суеверие и непочтительное отношение к святым. Критическая направленность статьи И. С. Некрасова очень не понравилась бы И. П. Сахарову, который в своих писаниях об искусстве прибегал только к превосходным эпитетам. Они создавали красивый, но далекий от действительности образ русского иконописца.

80Уваров [А. С.] Гг. членам Московского археологического общества и ко всем любителям отечественных древностей. —  Древности. Археологический вестник, 1867, июль — август, с. 191.

81Некрасов И. Несколько данных из житий святых для характеристики древнерусского иконописца. —  Там же, 1867, ноябрь — декабрь [выпуск датирован 1868 годом], с. 275–277.

        По предложению А. С. Уварова в «Трудах» московского Общества систематически публиковались «Материалы для археологического словаря». Этот справочник был задуман для ученых, посвятивших себя изучению русской церковной археологии. Проект словаря предусматривал, в частности, статьи об иконографии и символике, о церковных древностях и обрядах, о художниках и книжных писцах82. Размеры статей не ограничивались, на одну и ту же тему могли писать разные авторы. Если речь заходила о спорных вещах, в «Материалах» появлялись обширные полемические исследования. Активное участие в собирании материалов для словаря принимал П. И. Савваитов, при содействии которого словарь пополнился биографическими сведениями о тридцати семи русских художниках83. Они были извлечены П. И. Савваитовым из летописей и актов, из неизданных житий святых, из надписей на иконах и других источников. Особенно тщательно подготовлены статьи о Дионисии Глушицком, о Вассиане Ростовском, об Истоме, Назарии, Якове и Федоре Савиных, а также о позднейших вологодских мастерах, сведения о которых П. И. Савваитов собирал еще в середине XIX века, когда он был преподавателем Вологодской семинарии. Выделяются также заметки И. Д. Мансветова о темплоне и тябле84 и редкостные по глубине изучения три статьи под общим названием «Укси», написанные Е. В. Барсовым, архимандритом Амфилохием и И. Д. Мансветовым85. Речь шла с. 143
с. 144
¦
о драгоценных, вышитых или другим образом украшенных, тканях, которые вывешивались в русских церквах на праздничные дни и образовывали единый декоративный ансамбль с иконами и стенной росписью.

82 Древности. Труды МАО, т. I, [вып. 1], 1865, протоколы, с. 11 и 15–16.

83 Там же, т. III, вып. 3, 1873, с. 22, 24–25, 41–43 и др.

84 Древности. Труды МАО, т. VIII, 1880, «Материалы для археологического словаря», с. 2 и 28.

85Там же, с. 29–37.

        Московское археологическое общество всячески поддерживало тех своих членов и членов-корреспондентов, которые желали представить материалы для изучения подлинных икон, фресок, шитья, миниатюр. Такие материалы нередко печатались в виде описания целых коллекций. В разные годы в изданиях Общества были опубликованы перечни наиболее интересных произведений искусства, находившихся в московских храмах86, в церквах Старой Русы87, в рижских православных и старообрядческих общинах88. Венцом подобного рода описаний явился каталог Тверского музея, публиковавшийся сначала в «Трудах» Общества89, а затем напечатанный отдельной книгой.

87 Толстой М. В. О древних иконах в г. Старой Русе. — Труды IV АС в России, бывшего в Казани с 31 июля по 18 августа 1877 года, т. I. Казань, 1884, с. 1–4 (в конце тома).

88 Успенские М. И. и А. И. Очерк церковных древностей города Риги. — Труды X АС в Риге, 1896, т. III. M., 1900, с. 140–155, 160–161 (о шитье), 161–218. См. также:  Выборка из сведений, доставленных имп. Московскому археологическому обществу православным духовенством по распоряжению рижского архиепископа Арсения. — Труды московского предварительного комитета X АС в г. Риге, II. М., 1896, с. 39–210.

89По интересующей нас теме см.: Жизневский А. К. Описание Тверского музея. —  Древности. Труды МАО, т. IX, вып. 2–3, 1883, «Исследования», с. 121–153 и  т. X, 1885, «Исследования», с. 162–164, 166–168.

        Нечего говорить о том, что сведения об отдельных памятниках Общество получало в изобилии. Дать полную информацию о таких публикациях невозможно: ценные сообщения печатались иногда без названия в протоколах заседаний Общества и поэтому их не фиксировали даже хорошо составленные позднейшие указатели90. Существует, однако, немало статей, без упоминания о которых картина публикаторской деятельности Московского археологического общества была бы недостаточно ясной. Упомянем, в частности, статьи и заметки А. С. Уварова, В. Е. Румянцева, Н. П. Лихачева, П. Л. Гусева и А. И. Успенского об исторических, заказных, датированных или иным образом примечательных иконах из монастырских, церковных, государственных и частных собраний91. Выделяются также все статьи о лицевом шитье, поскольку они написаны об изображениях, не подвергавшихся записям. Румынский член Общества А. И. Одобеско опубликовал покров 1594 года с изображением Авраамия Ростовского, хранившийся во Флоренции, и плащаницу 1601 года из Быстрицкого монастыря в Валахии92, С. А. Усов сообщил о «знамени Сапеги»93, Н. Е. Ордин написал о небольшой, но ценной коллекции строгановского шитья в Сольвычегодске94. Лучшие работы о лицевом шитье, напечатанные Московским археологическим обществом, принадлежат перу В. Н. Щепкина. Публикуя две большие шитые иконы XV века с изображениями Евхаристии и Положения во гроб из Исторического музея в Москве95, В. Н. Щепкин поставил и выяснил все вопросы, связанные с историей и назначением этих замечательных памятников. Ценный материал для исследования представляли также все статьи о лицевых рукописных книгах, хотя, соответственно духу времени, они написаны чаще всего так, что их содержание сводится к сюжетной стороне миниатюр, к выяснению иконографических и бытовых подробностей. Таковы сообщения архимандрита Амфилохия об иллюстрациях новгородской Хлудовской Псалтири96, И. Д. Мансветова — об с. 144
с. 145
¦
иллюстрациях тверской Хроники Георгия Амартола97, В. Н. Щепкина — о лицевых сборниках98, Г. К. Бугославского — о роскошно оформленной Псалтири 1395 года99, Е. К. Редина — о лицевых Псалтирях и Евангелиях из коллекции А. С. Уварова100, самого А. С. Уварова — о вологодском лицевом Евангелии 1577 года101, С. Н. Кологривова — о Синодике из Московского Кремля102, И. М. Тарабрина — о знаменитом Букваре Кариона Истомина в списке 1693 года с рисунками103.

90См. не учтенное в специальной литературе известие о византийской раскрашенной рельефной иконе Георгия с житием XIII века из Мариуполя:  АИЗ, 1895, № 6, с. 224–226. Ср.: Bank A. Byzantine Art in the Collections of Soviet Museums. L., 1977, pl. 266–268, p. 322.

93 Древности. Труды МАО, т. X, 1885, протоколы, с. 94–96 (неозаглавленная заметка).

94 Ордин Н. Древности Сольвычегодского Благовещенского собора. — Труды VII АС в Ярославле, 1887, т. III. M., 1892, протоколы, с. 41–49.

95 Щепкин В. Н. Памятник золотого шитья начала XV века. — Древности. Труды МАО, т. XV, вып. 1, 1894, «Исследования», с. 35–68, табл. V–VII;  Его же. Загряжский воздух конца XV века. — Там же, т. XVIII, 1901, с. 49–54, табл.

96 Амфилохий, архим. О славянской Псалтири XIII–XIV века библиотеки А. И. Хлудова. — Древности. Труды МАО, т. III, вып. 1, 1870, с. 1–3, с приложением «Описания миниатюр из славянской Псалтири XIII–XIV веков библиотеки А. И. Хлудова» на с. 4–28 и атласа рисунков.

97Мансветов И. Д. Художественные и бытовые данные о славянском списке летописи Георгия Амартола из библиотеки московской Духовной академии. — Труды V АС в Тифлисе. М., 1887, приложения, с. 161–169.

100Редин Е. К. Лицевые рукописи собрания графа А. С. Уварова. — Там же,  т. XX, 1904, с. 81–88, табл. LVI–LXVIII и  т. XXI, вып. 2, 1907, с. 38–42, рис. 1–6.

103Тарабрин И. Лицевой Букварь Кариона Истомина. — Там же, т. XXV, 1916, с. 249–330, табл. XV–LIII. Изданный здесь экземпляр находится ныне в ЦГАДА.

        Совсем особое место в кипучей деятельности московского Общества заняли памятники архитектуры и стенной живописи, которые воплощали искусство Древней Руси в наиболее значительных формах и образах. Охрана, реставрация, исследование и публикация таких памятников требовали много сил, времени и средств, но московские ученые сделали немало для приведения в известность лучших зданий и фресок. Достаточно сказать, например, что статьи о памятниках монументальной живописи, не связанные с их открытием и реставрацией, в изданиях Общества появлялись редко. Большая часть таких публикаций посвящена, как правило, новооткрытым произведениям.

Открытие фресок на алтарной преграде Успенского собора в Московском Кремле

        Летом 1881 года в Успенском соборе Московского Кремля проводились ремонтные работы в связи с предстоящей коронацией Александра III. Одной из комиссий, которую возглавили И. Е. Забелин и А. С. Уваров, было поручено привести в порядок соборный иконостас104. Когда для обследования сохранности нижнего ряда иконостаса были вынуты большие местные образа, члены комиссии с изумлением обнаружили за ними каменную стенку с написанными на ней в технике фрески двадцатью поясными изображениями святых из лика преподобных105. Спустя некоторое время вспомнили, что эти изображения открывались и раньше, в 1812 и 1852 годах106, но тогда на них не обратили должного внимания. Теперь же алтарная преграда с росписью вызвала живой интерес. Вокруг новооткрытых фресок разгорелся научный спор, активное участие в котором приняли С. А. Усов, А. С. Павлов и И. Д. Мансветов107.

105Предварительная информация. —  Древности. Труды МАО, т. IX, вып. 2–3, 1883, протоколы, с. 106 (доклад В. Е. Румянцева); Отчеты о заседаниях Общества любителей древней письменности, 1881–1882. Сост. П. Тиханов. СПб., [1889] (= ПДП, LXXX), с. 81–82 (доклад Г. Д. Филимонова). Оба сообщения сделаны 12 марта 1882 года.

107См.:  Древности. Труды МАО, т. IX, вып. 2–3, протоколы, [вторая пагинация], с. 44–47 (мнение С. А. Усова) и 47–50 (замечания И. Д. Мансветова); [Павлов А. С.] Разбор летописных известий о времени первоначального украшения московского Успенского собора стенными изображениями. — Там же, протоколы, Приложение А, с. 83–85; [Мансветов И. Д. О том же]. — Там же, Приложение Б, с. 85–90; Мансветов И. По поводу недавно открытой стенописи в московском и владимирском Успенских соборах. — Прибавления к Творениям святых отцев, II. М., 1883, с. 523–525, 530–537 ( отд. изд.: М., 1883, с. 2–4, 10–16);  Усов С. А. К истории московского Успенского собора. — Древности. Труды МАО, т. X, 1885, «Исследования», с. 82–94;  [Его же]. Ответ А. С. Павлову. По поводу его «Разбора летописных известий...». — Там же, протоколы, Приложение А, с. 13–20. Общий обзор мнений сделан А. И. Успенским: Успенский А. И. Царские иконописцы и живописцы XVII века. М., 1913 (= Записки МАИ, т. I), примеч. 1 к с. 5 на с. 5–7.

        Успенский собор неоднократно упоминается в московских летописях. Известно, что существующее здание построено в 1479 году, что через два года в нем поставлен трехъярусный иконостас и что в 1513–1515 годах собор был расписан фресками. Так как иконостас 1481 года и стенная живопись начала XVI века до нас не дошли, а летописцы умалчивают об алтарной преграде и ее росписи, участники спора высказали разные мысли о назначении преграды и о времени создания новооткрытых фресок. Наиболее слабой оказалась позиция С. А. Усова, пытавшегося отождествить фрески на алтарной преграде с упомянутым в летописи иконостасом-деисусом от 1481 года. Критически была встречена также его мысль о том, что выбор святых для украшения преграды продиктован событиями русской государственной истории XV века. Иначе подошел к предмету с. 145
с. 146
¦
спора И. Д. Мансветов, который напомнил членам Общества, что каменные преграды не были редкостью и что близкие по устройству предалтарные ограждения сохранились в Звенигороде, Троицкой лавре и Благовещенском соборе Московского Кремля, причем в двух звенигородских соборах и Благовещенском соборе они, как и преграда Успенского собора, расписаны изображениями преподобных. С целью указать на неприемлемость точки зрения С. А. Усова И. Д. Мансветов напечатал краткий, но аргументированный очерк о деисусе с привлечением византийских и русских источников108, из которых следовало, что словом «деисус» обозначались иконы Христа с предстоящими в молитвенных позах Богоматерью, Крестителем и другими святыми и что летописное известие 1481 года о деисусе, праздниках и пророках не имеет ничего общего с содержанием росписи алтарной преграды. В ходе полемики забыли, однако, сфотографировать и опубликовать открытые фрески109. Равным образом осталась неизвестной точная дата фресок110. Тогда как С. А. Усов отстаивал 1481 год, а А. С. Павлов истолковал роспись преграды как часть полной росписи собора, законченной в 1515 году, И. Д. Мансветов высказался о невозможности установления даты в пределах между 1479 и 1482 или между 1481 и 1515 годами. Заметим, что эта проблема существует по сей день111 и что по-настоящему научное издание фресок на алтарной преграде Успенского собора Московского Кремля остается делом будущего.

109Были сделаны только нераскрашенные кальки в натуральную величину подлинных фресок, показанные Г. Д. Филимоновым на заседании Общества любителей древней письменности. См. примеч. 105.

110Известный любитель русских древностей и коллекционер А. Е. Сорокин, который одним из первых сообщил о новооткрытых фресках Успенского собора в печати, датировал их временем завершения собора в 1479 году (Сорокин А. Любителям древней иконописи. — Московские ведомости, 1882, 25 марта, № 83, с. 4–5).

111См.:  Зонова О. В. Стенопись Успенского собора Московского Кремля. — Древнерусское искусство. XVII век. М., 1964; с. 116, 118, 122. Около половины уцелевших фресок издано в следующих альбомах и статьях: Зонова О. Первая роспись Успенского собора [Московского Кремля]. Л., 1971 (= Публикация одного памятника, 6), ил. 1–7; Успенский собор Московского Кремля. Сост. О. В. Зонова. М., 1971, ил. 49–53; Толстая Т. В. Успенский собор Московского Кремля. К 500-летию уникального памятника русской культуры. М., 1979, с. 15–20, ил. 45–49;  Качалова И. Я. Алтарная преграда Успенского собора Московского Кремля. Итоги реставрации живописи в 1978–1979 гг. — Древнерусское искусство. XIV–XV вв. М., 1984, с. 267–282. Из старых публикаций укажем на редакционную статью «Древние фрески за иконостасом московского Успенского собора» в журнале «Светильник», 1915, № 1, с. 3–7.

        Как правило, древнерусская живопись открывалась в XIX веке случайно, чаще всего при очередных обновлениях стенных росписей. При этом немало значительнейших произведений погибало безвозвратно, так как поновители не представляли их исторической ценности, а ученые из археологических обществ не получали необходимой информации даже в столицах, не говоря уже о глухой провинции. Но иногда настоятели храмов проявляли недюжинный интерес к местным древностям и энергично добивались их открытия и последующего издания.

Открытие стенной живописи в Успенском соборе во Владимире

        В 1849 году владимирский историк В. И. Доброхотов напечатал отдельной книгой свое исследование о двух владимирских соборах XII века: Успенском и Димитриевском112. Книгу заметил вездесущий М. П. Погодин и тогда же, рекомендуя ее читателям «Москвитянина», посетовал на уничтожение фресок, которыми были в свое время украшены соборы во Владимире, Боголюбове, Суздале и Ростове. «Мел — лютейший враг нашей археологии: так густо покрывает он внешность и внутренность наших древних зданий, что делает их совершенно похожими на выстроенные накануне. Я уверен, — продолжал М. П. Погодин, — что члены Успенского собора во Владимире скрывают на себе древнюю иконопись под несколькими слоями известки...»113. Удачно сравнив затем стены старинных церквей с палимпсестами, он выразил надежду, что в будущем Владимир сделается местом открытия многих памятников с. 146
с. 147
¦
монументальной живописи, известных по летописям и другим историческим источникам.

        Уверенность М. П. Погодина основывалась в данном случае на сведениях, почерпнутых из книги В. И. Доброхотова. Последний, описывая интерьер Успенского собора, специально указал, что почти все стены и своды здания покрыты побелкой, а живопись в двух местах собора — в алтаре и на большом своде в западной части центрального нефа под хорами — новая, масляная, второй половины XVIII века. Но В. И. Доброхотову, отлично знавшему историю собора, было известно, что тот расписывался также в XII и XV веках. В разных местах из-под осыпавшейся побелки виднелись старые фрески, особенно ясно обозначившиеся на южном склоне малого свода рядом с большим сводом центрального нефа под хорами. Именно эти фрески с отдельными фигурами из композиции Страшного суда давали основание думать, что Успенский собор может сделаться местом интереснейших открытий. Заметим, что об остатках живописи малого свода в середине XIX века не существовало единого мнения: их воспринимали и как роспись XII века, и как следы реставрации этой росписи, произведенной в начале XV века Даниилом Черным и Андреем Рублевым114. Мы теперь знаем, что большой и малый своды, а также поддерживающие их столбы и арки в западной части Успенского собора действительно сохраняют фрагменты разновременных фресок, причем живопись Даниила и Андрея частично перекрывает плохо сохранившуюся живопись эпохи Всеволода Большое Гнездо (около 1189)115. Поэтому нам легче понять замешательство ученых середины XIX века, датировки которых опирались не на признаки стиля, а на исторические сообщения о фресках.

115Проблема соотнесения в Успенском соборе росписи 1408 года с остатками росписей XII века освещена в специальной статье:  Матвеева А. В. Фрески Андрея Рублева и стенопись XII века во Владимире. — Андрей Рублев и его эпоха. Сборник статей под ред. М. В. Алпатова. М., 1971, с. 142–156 и 162–170.

        Фреска южного склона малого свода с фигурами Авраама, Исаака и Иакова в раю и часть древних орнаментов были открыты в 1859 году Ф. Г. Солнцевым, который именно в это время был причислен к Археологической комиссии специально для отыскания и возобновления стенной живописи в старинных церквах116. Но дальнейшие работы приостановились, и новые находки в Успенском соборе были сделаны только через двадцать лет, когда по инициативе новоназначенного архиепископа Феогноста началось полное возобновление собора117. Феогност задумал очистить его стены от побелок и плохой живописи XVIII века, а затем заново расписать их в «древнем штиле». В 1881 году, уведомив Московское археологическое общество и Синод, что старинная живопись в соборе не сохранилась, он приказал украсить новой живописью главный алтарь. Эта работа велась в течение двух лет, а к весне 1882 года были поставлены леса для росписи основного помещения храма. Для производства работ был приглашен известный подрядчик и мастер Николай Михайлович Сафонов, родом из Палеха. Тем временем соборный ключарь А. И. Виноградов обнаружил, что на кусках сбитой с. 147
с. 148
¦
штукатурки из главного алтаря, валявшихся во дворе, из-под малярной живописи XVIII века видны более старые изображения, признанные им за остатки росписи XII века. Обеспокоенный бессмысленной утратой древних алтарных фресок, А. И. Виноградов решил сделать пробы в других местах собора. Особо назначенная комиссия произвела разведочные шурфы в разных местах на сводах и стенах, но фресок не нашла. Тем не менее А. И. Виноградов не оставил мысли найти хотя бы следы старой росписи118. «Точно по предчувствию, не имел я покоя, предполагая, что где-нибудь да есть остатки древнего письма, — рассказывал А. И. Виноградов много лет спустя. — Пристал я к Сафонову, чтобы еще вместе с ним полазить по лесам и испытать счастья. Перекрестились и вдвоем приступили к делу, но не входили еще на леса и начали с самого низу. У Николая Михайловича был складной, обоюду острый, наподобие кинжала, нож. Разогнул он его и опытною рукою на правой стороне широкой арки под хорами начал очищать масляную краску, какою выкрашена эта арка, с написанием на ней новым неискусным письмом Спасителя с вервием. Менее чем через минуту под масляною краскою оказалась другая, красного цвета, краска. Это была кайма, проведенная по краю арки. Продолжал Николай Михайлович скоблить далее, и открывался постепенно фон, на котором вскоре появилось и изображение ноги. С замиранием сердца продолжалось отделение верхней масляной краски. Наступила ночь, но она уже не смежала наши очи. Наконец, что же увидели? Перед взорами нашими предстал в полный человеческий рост трубящий ангел. Для большей ясности изображения палеховский мастер обвел это изображение по крайним чертам разведенным на воде углем, и ангел еще живее показался в чудной своей грации»119. Это была одна из наиболее изящных фигур, написанных Даниилом Черным и Андреем Рублевым около 1408 года, ныне известная в многочисленных репродукциях, без которых не обходится ни одно издание, посвященное искусству Рублева. «По открытии трубящего ангела, — читаем мы далее у А. И. Виноградова, — производили испытания и в других местах собора, и в разных местах оказывались остатки древнего письма. Комиссия, искавшая древних фресков, потому не открыла их, что глубоко искала их под слоем штукатурки, а они не были заштукатурены, а только забелены известью»120. Неожиданный успех окрылил А. И. Виноградова. Об открытии тотчас было сообщено архиепископу Феогносту, а затем и Московскому археологическому обществу. 16 мая 1882 года прибыли делегаты от Общества В. Е. Румянцев и А. П. Попов, под наблюдением которых в течение последующих семи дней в Успенском соборе были расчищены почти все известные ныне остатки фресок XII и XV веков121, в частности композиция Страшного суда под хорами, отдельные фигуры святых на столпах и фрагменты больших многофигурных сцен на сводах и в люнетах верхней части здания: с. 148
с. 149
¦
«Введение», «Жертвоприношение Иоакима и Анны», «Крещение», «Преображение» и «Сошествие Св. Духа». Последними были открыты фрагменты фресок за иконостасом и второй трубящий ангел на северном склоне входной арки под хорами122.

116Собко Н. П. Ф. Г. Солнцев и его художественно-археологическая деятельность. — ВестнИИ, т. 1, вып. III. СПб., 1883, с. 481.

117К истории возобновления и обнаружения древних фресок во владимирском Успенском соборе см.: Виноградов А. Владимирский Успенский собор и открытые в нем фрески. — ВлЕВ, 1884, № 4, часть неоф., с. 94–107; Голышев И. Счастливая судьба фресков владимирского кафедрального Успенского собора XII века. — Там же, 1884, № 16, часть неоф., с. 491–498; [Виноградов А. И.] Обновление владимирского Успенского собора. — Там же, 1884, № 22, часть неоф., с. 683–698;  Его же, История кафедрального Успенского собора в губ. гор. Владимире. Владимир, 1891, с. 73–77, 92–103 (то же, изд. 3-е, доп. Владимир, 1905, с. 47–50, 92–99); Его же. Воспоминания (на память детям). Владимир на Клязьме, 1915, с. 93–103.

118По всей вероятности, ему были известны как глухие сообщения В. И. Доброхотова, так и более ясные указания губернского архитектора Н. А. Артлебена, приглашенного Феогностом для наблюдения за реставрацией собора: Н. А. Артлебен еще в 1869 году сообщил, что остатки древней стенописи видны на двух сводах под хорами и за иконостасом Успенского собора. См.:  Артлебен Н. А. По вопросу об архитектуре XII века. — Труды I АС в Москве, 1869, т. I, с. 297.

119Виноградов А. И. Воспоминания (на память детям), с. 98.

120Там же, с. 99.

121В 1970-х годах проведено новое изучение фресковой росписи Успенского собора, давшее более четкую картину ее сохранности. См.:  Балыгина Л. П., Некрасов А. П., Скворцов А. И. Вновь открытые и малоизвестные фрагменты живописи XII в. в Успенском соборе во Владимире. — Древнерусское искусство. Монументальная живопись XI–XVII вв. М., 1980, с. 61–76.

122Наряду с механическим удалением побелок поздняя масляная живопись смывалась раствором поташа и чистой водой. Это немало повредило нежные краски росписей, особенно фресок, написанных Даниилом Черным и Андреем Рублевым.

        Официальная комиссия Московского археологического общества во главе с И. Е. Забелиным и В. Е. Румянцевым 6 июня 1882 года признала открытые фрески остатками греческой работы XII века, обновленной по прежним чертам Андреем Рублевым, и постановила «восстановить древнее письмо», а там, где фресок не найдено, прежнюю штукатурку удалить и написать новые фрески в стиле XII века. Н. М. Сафонову, получившему подряд на возобновление стенной росписи, поручили снять с открытых фресок точные копии в красках с указанием всех утрат и повреждений. Эта работа была исполнена в течение лета, а два последующих года артель Н. М. Сафонова потратила на то, чтобы «восстановить» открытые и написать новые фрески. В ноябре 1884 года состоялись торжества по случаю освящения собора после реставрации, на которые прибыли делегации из Москвы и Нижнего Новгорода. Следует заметить, что к возобновлению стенной живописи XII и XV веков во владимирском соборе Н. М. Сафонов подошел со всей возможной для подрядчика XIX века ответственностью. Но спешность производства работ, даже при всей подготовленности сафоновской артели, не могла иметь благоприятного исхода: слабо державшиеся части древних фресок были, несомненно, уничтожены, масляная живопись XVIII века и позднейшая побелка удалены не полностью, все открытые фрески XII и XV веков были освежены. При таком подходе к задаче реставрации изучать разновременные фрески после сафоновского возобновления непосредственно в Успенском соборе не имело смысла, тем более что опытные сафоновские мастера, набившие руку на такого рода реставрациях, легко сглаживали различия между фресками XII и XV века, с одной стороны, и между остатками древней росписи и собственной живописью, с другой. К счастью, изготовленные Н. М. Сафоновым кальки в натуральную величину фресок и два или три комплекта раскрашенных фотографий123 давали достаточно полное представление о новооткрытой живописи. Поэтому владимирские фрески сразу вошли в научный оборот и широко использовались в иконографических исследованиях124. Возможности судить о стиле были ограничены, но существенно все же, что именно признаки стиля — «стройные фигуры», «тонкие черты лиц», «тщательность и чистота отделки»125 — послужили решающим аргументом в пользу датировки большинства новооткрытых фресок, прежде всего композиций на тему Страшного суда, эпохой Даниила Черного и Андрея Рублева.

123Один из них, доставленный в Синод, обер-прокурор К. П. Победоносцев тогда же передал в Церковно-археологический музей при Киевской духовной академии (Петров Н. Отчет Церковно-археологического общества при Киевской духовной академии за 1885 год.— ТКДА, 1886, февраль, с. 275). Аналогичные комплекты были сделаны также для Академии художеств и музея во Владимире.

124См., например: Мансветов И. По поводу недавно открытой стенописи в московском и владимирском Успенских соборах, с. 536–557 ( в отд. изд. с. 18–37);  Покровский Н. В. Страшный суд в памятниках византийского и русского искусства. — Труды VI АС в Одессе (1884 г.), т. III. Одесса, 1887, с. 308–311, табл. 3–12;  Успенские М. и В. И. Заметки о древнерусском иконописании. Известные иконописцы и их произведения: I. Св. Алимпий, II. Андрей Рублев. СПб., 1901, с. 47–58, рис. 11–19;  Покровский Н. В. Стенные росписи в древних храмах греческих и русских. — Труды VII АС в Ярославле, 1887, т. I. М., 1890, с. 204–208. Наряду с изображением Страшного суда значительный интерес вызвала фигура неизвестного святого в царской короне, открытая па лицевой грани юго-восточного подкупольного столпа за иконостасом: она интерпретировалась как изображение князя Владимира и неоднократно издавалась и обсуждалась в различных статьях и книгах, опубликованных по случаю 900-летия крещения Руси. См., в частности:  Холмская Русь. Исторические судьбы русского Забужья. Изд. П. Н. Батюшкова. СПб., 1887, табл. и текст к ней на с. 13–14 в «Объяснениях к рисункам»;  Цыбульский К. [= П. А. Лашкаров]. — КС, 1887, ноябрь, с. 555–556 (в рецензии на издание П. Н. Батюшкова); П[етров] Н. Древние изображения св. Владимира. — ТКДА, 1888, июль, с. 446–454; Виноградов П. Об изображении св. Владимира на фреске Владимирского собора. — Московские ведомости, 1888, 31 декабря, № 302, с. 5; Петров Н. О древнем фресковом изображении св. равноапостольного князя Владимира во владимирском Успенском соборе. — ТКДА, 1889, июль, с. 445–467. Ср.: Плугин В. А. Об иконографии единоличных изображений в стенописи Андрея Рублева и Даниила Черного в Успенском соборе во Владимире. — Культура древней Руси. [Сборник статей] к 40-летию научной деятельности Н. Н. Воронина. М., 1966, с. 198–200, ил. на с. 199 (по копии Н. М. Сафонова).

125 Покровский Н. В. Стенные росписи в древних храмах греческих и русских, с. 204–205. Аналогичное мнение о времени исполнения владимирских фресок высказал в 1883 году И. Д. Мансветов.

Реставрация фресок в Благовещенском соборе Московского Кремля

        Одновременно с работами во Владимире московское Общество взялось вести реставрацию стенной живописи в Благовещенском соборе Московского Кремля. Так же, как и в других кремлевских с. 149
с. 150
¦
соборах, фрески Благовещенского собора неоднократно переписывались, и к началу реставрации они представляли из себя обыкновенную малярную живопись XIX века. Только фрески верхних приделов, мало поновлявшаяся (но сильно потемневшая) композиция главного купола и остатки изображений преподобных на лицевых гранях алтарных столпов за иконостасом давали понятие о былой стенописи здания, где, судя по источникам, наряду с живописью второй половины XVI века должны были находиться и фрески 1508 года, когда собор расписывался сыновьями знаменитого художника Дионисия Феодосием и Владимиром.

        Мотивы реставрации стенной живописи Благовещенского собора126 не имели, конечно, ничего общего с интересами науки: так же как и работы в Успенском соборе, которыми руководил А. С. Уваров, они были предприняты в связи с коронацией Александра III. По этой же причине комиссию, в состав которой от московского Общества вошел И. Е. Забелин, возглавили представитель дворцового ведомства граф А. В. Орлов-Давыдов и представитель Академии художеств М. П. Боткин. Для расчистки фресок был приглашен академик Виктор Доримантович Фартусов, расписывавший перед этим вместе с другими академиками, жившими в Москве, храм Христа Спасителя. Теперь, более чем через сто лет, ясно видно, что состав комиссии и выбор исполнителя реставрации не предвещали ничего хорошего. Действительность, однако, опрокинула все, даже самые недалекие ожидания. На первых порах все шло по задуманному плану. Но после расчистки в 1882 году изображения Пантократора в главном куполе В. Д. Фартусов переключился на расчистку живописи в паперти, стены которой переписывались особенно часто и где следы поновлений образовали крайне запутанную картину.

126См.:  Извеков Н. Д. Московские кремлевские дворцовые церкви и служившие при них лица в XVII веке. М., 1906 (= Труды Комиссии по осмотру и изучению памятников церковной старины г. Москвы и Московской епархии, т. 2), с. 6–34 (общая справка об истории собора и его возобновлениях); Успенский А. И. Фрески паперти Благовещенского собора в Москве. — Золотое руно, 1906, № 7–9, с. 33–45, с табл.; Его же. Стенопись Благовещенского собора в Москве (по поводу реставрации 1884 года). — Древности. Труды Комиссии по сохранению древних памятников имп. МАО, т. III. M., 1909, протоколы, с. 153–177, табл. XV–XXI.

        Хотя В. Д. Фартусову, по условиям договора, предстояло только «промыть и заправить» существующую позднюю живопись, открытием фрески XVI века в куполе он внушил членам комиссии мысль о возможной расчистке всей древней живописи собора. Именно поэтому работы в Благовещенском соборе продолжались и после коронации. Члены комиссии, по-видимому, не раз жалели впоследствии, что согласились на продолжение работ, так как, по их словам, «Фартусов-реставратор вошел в чуждую ему роль» и в 1884 году стал уже не столько расчищать, сколько дорисовывать и дописывать фрески, причем в неожиданном для всех стиле, явно ориентированном на итальянское искусство кватроченто, уверяя при этом, что он открывает подлинные фрески итальянских художников, якобы работавших в соборе при Иване III. «Реставратор вначале вел открытие древней живописи весьма успешно, но затем дозволил себе отступления, вредные для дела, — сообщали в декабре 1884 года А. В. Орлову-Давыдову И. Е. Забелин и М. П. Боткин. — Может быть, они были последствием некоторого утомления от долгой и кропотливой с. 150
с. 151
¦
работы при снятии нескольких наслоений, так что в последнее время даже в появляющихся пятнах художнику начали представляться формы и очертания, которые, дополняя и дорисовывая, он превращал в головы и фигуры, однако же вразрез с общей композицией. Всматриваясь в них, убеждаешься, что ни один хороший старинный художник не испестрил бы так стены головами и руками без всякой связи и смысла... Впрочем, г. Фартусов сам сознавался, что начал видеть эти образы уже после двухлетней работы»127. Между обеспокоенной комиссией и непокладистым художником возник конфликт, следствием которого явилось устранение В. Д. Фартусова. В объяснительной записке, представленной А. В. Орлову-Давыдову, В. Д. Фартусов в свою очередь прозрачно указал на некомпетентность членов комиссии, наблюдавших за ходом реставрации. «Мысль о возможности создать такие замечательно разнообразные типы без эскиза, натуры, угля и карандаша, с одним перочинным ножом в руке и кистью для ретуши, — писал он, — странна и невозможна, потому что этого не смогут сделать самые лучшие художники не только России, но и всей Западной Европы; не смог создать ничего подобного и я, работая даже в храме Христа Спасителя в Москве, хотя и написал там до двухсот изображений, употребляя все силы своего знания со всеми приспособлениями... Тот факт, что при некотором навыке даже мой помощник... легко восстановляет черты рисунка замечательной правильности и красоты, служит этому еще большим подтверждением действительности существования древнего рисунка, а не фантастического сочинения его реставратором, увлеченным работой. Стоит взглянуть на открытые и реставрированные части изображения или фотографические снимки, чтобы убедиться в справедливости сказанного»128.

127Успенский А. И. Фрески паперти Благовещенского собора в Москве, с. 42; Его же. Стенопись Благовещенского собора в Москве (по поводу реставрации 1884 года), с. 161–162.

128Успенский А. И. Фрески паперти Благовещенского собора в Москве, с. 42–43; Его же. Стенопись Благовещенского собора в Москве (по поводу реставрации 1884 года), с. 162.

        Конфликтность ситуации подсказала В. Д. Фартусову запечатлеть открытые им фрески в серии фотографий, опубликованных четверть века спустя, когда началась новая полоса увлечения древнерусской живописью и пересмотр теоретических основ реставрации XIX века. Композиция «О Тебе радуется», возбудившая особенное недоумение членов комиссии, и в самом деле представляет из себя причудливое смешение итальянизированных голов и рук, данных без всякого организующего начала и нередко сливающихся одна с другой. Подобная работа невозможна в практике русского художника, но равным образом она нетипична и для итальянского мастера. Сознавая это, В. Д. Фартусов был склонен отождествлять результаты своей расчистки с подготовительными эскизами будущей росписи. Аналогичным образом он трактовал, в частности, изображение неизвестного святителя, находившегося рядом с фреской «О Тебе радуется», который, по его уверению, держал модель Благовещенского собора в виде каменной постройки со звонницей, в которой были будто бы представлены также иконостас, стенная живопись и все мелочи внутренней обстановки129. Не говоря уже о  с. 151
с. 152
¦
том, что ктитор дворцового собора никак не мог быть изображен в виде святителя, вся описанная В. Д. Фартусовым модель с предметами украшения интерьера вообще не вяжется ни с русским искусством XV века, ни с итальянским искусством эпохи Возрождения130.

129Успенский А. И. Фрески паперти Благовещенского собора в Москве, с. 45; Его же. Стенопись Благовещенского собора в Москве (по поводу реставрации 1884 года), с. 168.

130Не лишено интереса, что много лет спустя открытия В. Д. Фартусова нашли убежденного защитника в лице художника А. В. Грищенко, высказавшегося в пользу достоверности изображений, сфотографированных в 1884 году ( Грищенко А. Вопросы живописи, 3. Русская икона как искусство живописи. М., 1917, с. 20–30). Полная расчистка фресок в северной и западной папертях собора, предпринятая в 1947–1961 годах, не выявила ничего, что напоминало бы рисунки В. Д. Фартусова, но любопытно, что Г. С. Соколова, специально обратившаяся к изучению материалов фартусовского дела, не исключает возможности реабилитации В. Д. Фартусова как реставратора, иначе говоря она не исключает факта первоначальной росписи галерей Благовещенского собора действительно итальянскими художниками. См.: Соколова Г. С. Роспись Благовещенского собора. Фрески Феодосия (1508) и художников середины XVI века в Московском Кремле. Л., 1970;  Ее же. К вопросу о первоначальной росписи галерей Благовещенского собора Московского Кремля. — Гос. музеи Московского Кремля. Материалы и исследования, III. М., 1980, с. 106–137.

        Дальнейшая реставрация стенной живописи Благовещенского собора осуществлялась так, как это вообще делалось всеми учеными обществами второй половины XIX века. После устранения В. Д. Фартусова комиссия пригласила Н. М. Сафонова, только что закончившего возобновление фресок Успенского собора во Владимире. Н. М. Сафонов, взявший к этому времени выгодные подряды на реставрацию других памятников, не отказался, однако, и от задачи привести в порядок Благовещенский собор. Эта работа была закончена в 1895 году, причем мастера Н. М. Сафонова не стали расчищать старые фрески, а освежили существовавшую масляную живопись XIX века. Рисунки В. Д. Фартусова были, естественно, уничтожены и на их месте написаны новые композиции. Оскорбленный В. Д. Фартусов не преминул высказать свою точку зрения на вкусы знатоков древнего искусства из археологических обществ: «Что касается подражания древнему иконописанию, то здесь чем уродливее напишут и тело и складки, чем больше забликуют золотом, тем ближе, как они говорят, к старинному письму»131.

131Фартусов В. Д. По вопросу о наблюдении за иконописапием.— МоскЦВ, 1901, № 8, с. 92.

Возобновление стенной живописи XVI века в Успенском соборе Свияжского монастыря

        Все отрицательные последствия теории реставрации, тайно или явно разделявшейся даже наиболее передовыми учеными и реставраторами, в полной мере обнаружило возобновление в 1899 году стенной живописи XVI века в Успенском соборе Свияжского монастыря около Казани. И здесь подряд на работы достался вездесущему Н. М. Сафонову. Контроль над производством работ с самого начала был слабым, так как Московское археологическое общество за дальностью расстояния решило не посылать в Свияжск специальную комиссию, а поручило общее наблюдение за подрядчиком своему иногороднему члену: профессору Казанского университета по кафедре истории искусств Д. В. Айналову, который, как это было, вероятно, известно в Москве, готовил статью о свияжских фресках. Последний добросовестно исполнил поручение Общества, но, поскольку его представления о задачах реставрации мало чем отличались от требований духовенства и предложений Н. М. Сафонова, стенная живопись в Свияжске была попросту переписана, причем там, где следы старых фресок были слишком слабыми, мастера Н. М. Сафонова давали полную волю своей фантазии. У того же Д. В. Айналова, который вскоре после окончания работ напечатал обширное иконографическое исследование о свияжской росписи, мы читаем, например, следующее курьезное описание реставрации фрески с изображением битвы архангела Михаила с Сатаной: «Теперь фигура восстановлена с полной ясностью, но вместо юного лика архангела явилось лицо Господа Саваофа с бородой и длинными темными волосами. Надо полагать, — эпически продолжает с. 152
с. 153
¦
Д. В. Айналов, — что это вышло по недоразумению реставраторов»132. Совершенно очевидно, что все причастные к реставрации лица и учреждения — монастырь, Н. М. Сафонов и московское Общество — были заинтересованы прежде всего в том, чтобы придать старым фрескам былую ясность очертаний, жертвуя их подлинностью во имя ложно понятой общей задачи реставрации. Вот почему Д. В. Айналов без всяких угрызений совести сообщает, что погибшие надписи возобновлялись наугад из священных текстов и песнопений, а плохо сохранившийся голубой фон фресок был заменен (вероятно, из-за нежелания подрядчика расходовать дорогую синюю краску) пепельно-серым133. Единственное, что выставляется Д. В. Айналовым на вид в качестве факта, который «вообще может мирить науку с реставрацией древней живописи»134, — это исполненное Н. М. Сафоновым пожелание Московского археологического общества возобновлять свияжские фрески не масляными, а водяными красками. Легко, однако, заметить, что это компромиссное решение открывало простор всяческим злоупотреблениям на почве реставрация, ибо любой заподозренный в нечестной работе реставратор мог заявить, что он работает красками, которые в случае надобности удаляются обыкновенной водой. К этой поразительной по своей бессовестности аргументации до сих нор прибегают те из реставраторов, которые не стесняются тонировать и дописывать плохо сохранившиеся иконы и фрески акварельными красками в расчете на то, что никто не станет удалять их тонировки и что ложная видимость сохранности произведения на долгие годы останется его как бы настоящим качеством. Так случилось и с фресками Свияжского монастыря, все исследователи которых, работавшие после Д. В. Айналова135, были вынуждены решать даже элементарные вопросы истории их создания, сохранности и стиля с постоянной долей предположений, обусловленной реставрацией 1899 года.

133Там же, с. 8–9 и 38.

134Там же, с. 7.

135См.: Деннике Б. П. Описание фресок Успенского собора в Свияжском мужском монастыре. — В кн.: Дульский П. М. Памятники Казанской старины. Казань, 1914, с. 187–200; Каргер М. К. Успенский собор Свияжского монастыря как архитектурный памятник. (Из истории культурно-художественных взаимоотношений Пскова и Москвы). — Материалы по охране, ремонту и реставрации памятников ТССР, 2. Казань, 1928, с. 10–31; Его же. Les portraits des fondateurs dans les peintures murales de monastère de Svijazsk. — L'art byzantin chez les slaves, II. Paris, 1932, p. 135–149; Мнева Н. Е. Московская живопись XVI века. — История русского искусства, т. III. М., 1955, с. 560, 562–564;  Кочетков И. А. Росписи Успенского собора Свияжска. Реставрация и исследование. — Древнерусское искусство. Монументальная живопись XI–XVII в., с. 370–378.

        Работы в Свияжске явились одной из последних реставраций в области монументальной живописи, которые осуществлялись Московским археологическим обществом. Все другие расчистки и возобновления древних фресок велись либо иными учреждениями, либо с косвенным участием Общества Уваровых. Когда на XIII археологическом съезде в Екатеринославе Я. И. Смирнов обнародовал известные рисунки киевских древностей, восходившие к натурным зарисовкам 1651 года136, Д. В. Айналов сразу сделал предложение разыскать в Софии Киевской портреты Ярослава Мудрого и его семьи, зафиксированные на одном из листов этой исторической серии137. Администрация собора дала разрешение на расчистку, и было решено обратиться за содействием к одной из московских иконописных мастерских138. По невыясненным причинам этот проект, следствием которого было бы открытие выдающегося памятника истории и искусства, не был осуществлен, и групповой портрет Ярослава и его семьи найден только через тридцать лет П. И. Юкиным139. с. 153
с. 154
¦

136Смирнов Я. И. Рисунки Киева 1651 года по копиям их конца XVIII века. — Труды XIII АС в Екатеринославе, 1905, т. II. М., 1908, с. 444–462.

137Там же, протоколы, с. 239–240, 245.

138 Древности. Труды МАО, т. XXII, вып. 1, 1909, с. 31–32 (из «Доклада П. С. Уваровой о предполагаемых работах для XIV археологического съезда»).

139См.: Лазарев В. Н. Русская средневековая живопись. Статьи и исследования. М., 1970, с. 27–34 (статья «Групповой портрет семейства Ярослава»).

        По синодальному определению от 31 мая 1853 года все значительные реставрационные работы в церквах и монастырях должны были производиться после уведомления Синода и не иначе как с согласия ближайшего археологического общества. Это постановление, принятое в самом начале церковно-государственной политики, направленной на сохранение памятников искусства и старины, действовало фактически до Октябрьской революции. Им руководствовалось и Московское археологическое общество, причем в 1890 году, когда императорская Археологическая комиссия попыталась сосредоточить дело охраны и реставрации в руках официального, государственного учреждения, московское Общество добилось от обер-прокурора К. П. Победоносцева подтверждения указа 1853 года140. Именно в это время московское Общество сформировало Комиссию по сохранению древних памятников, в обязанности которой входило рассмотрение текущих дел по охране и вся текущая реставрация — прежде всего реставрация произведений монументальной и станковой живописи в Москве, Московской губернии и средней полосе России. Наиболее активно Комиссия действовала в начале XX века, и обзор ее работ будет дан во второй части нашего исследования. Но одна из первых значительных реставраций, проведенных под наблюдением Комиссии, должна быть охарактеризована здесь, ибо она с очевидностью показала кризис принципов реставрации, сложившихся во второй половине XIX века. Речь идет о реставрации иконостаса в Смоленском соборе Ново-Девичьего монастыря в Москве.

140 Древности. Труды МАО, т. XV, вып. 2, 1894, протоколы, с. 60–61, 147–149 и 149–150.

Реставрация иконостаса Смоленского собора Ново-Девичьего монастыря в Москве

        Собор в честь Богоматери Одигитрии Смоленской, более известный в кратком наименовании как Смоленский собор, сооружен в 1524–1525 годах. В середине XVI века он расписан фресками, а около 1598 года Борис Годунов приказал украсить собор высоким пятиярусным иконостасом. И собор, и его стенная живопись, и иконостас многократно чинились и переделывались141. Особенно значительные работы осуществлены здесь в 1685 году, когда при участии видного мастера Оружейной палаты Федора Зубова были поновлены все иконы конца XVI века и заново написаны четырнадцать икон на темы Страстей.

141См.: Машков И. П. Архитектура Ново-Девичьего монастыря в Москве. М., 1949, с. 5–35; Ретковская Л. С. Смоленский собор Новодевичьего монастыря. М., 1954 (= Труды Гос. Исторического музея. Памятники культуры, XIV); Власюк А. И. Новодевичий монастырь. М., 1958, с. 8–12; Овсянников Ю. Ново-Девичий монастырь. М., 1968, с. 35–40; Цюрик Л. В. Новодевичий монастырь, М., 1970, с. 14–23.

        В 90-х годах XIX века в соборе Ново-Девичьего монастыря началось устройство новой системы отопления, и Московское археологическое общество поставило вопрос о капитальной реставрации здания и его живописи. Были привлечены лучшие специалисты: архитектурная реставрация велась под наблюдением И. П. Машкова, стенную живопись расчищала артель Н. М. Сафонова, а подряд на восстановление иконостаса получила мастерская М. О. и Г. О. Чириковых. Для наблюдения за реставрацией Московское археологическое общество назначило комиссию в составе В. И. Сизова, И. С. Остроухова, А. М. Васнецова, В. Н. Щепкина и А. И. Кирпичникова. Все намеченные работы были исполнены в 1898–1902 годах. с. 154
с. 155
¦

        Образцы расчистки и восстановления утраченных частей живописи на иконах, которые представлялись на обсуждение комиссии при взятии подряда мастерской Чириковых, были признаны удачными. Опытные мастера хорошо знали, что для получения заказа требовалось угодить вкусу археологов и сделать пробы соответственно правилам, которые применялись в практике ученых обществ. Им было известно также, что вся последующая работа зависела только от них, и при желании они могли свести реставрацию к обыкновенному поновлению, причем наблюдатели от науки, коль скоро они одобрили план подрядчиков, в интересах собственной чести постарались бы замолчать любые нарушения правил. Как именно реставрировались иконы из Ново-Девичьего монастыря, мы знаем из официального отчета А. М. Васнецова о реставрации главной иконы собора — «Смоленской Божией Матери», — которая была поручена О. С. Чирикову. «Все сохранившиеся более или менее места древней живописи, — докладывал А. М. Васнецов, — были восстановлены ретушью выпавших стертых мест, трещинок и тому подобных повреждений. Таким образом получились места, очень приближающиеся к первоначальной живописи и по ним уже подкопировывались вновь загрунтованные места. ...При всей осторожности удалось сохранить только две трети лика Богоматери, остальную одну третью часть пришлось заменить новой грунтовкой и иконописью. Места вновь написанные легко заметить по гладкой грунтовке, части же древней иконописи находятся на старом грунте. ... Позолота в одежде восстановлена по сохранившимся остаткам. Надписи на фоне сделаны вновь по древним иконам Одигитрии»142.

142 Древности. Труды МАО, т. XX, вып. 1, 1904, протоколы, с. 68.

        И все пошло бы так, как это случалось уже десятки раз, если бы один из посторонних археологов, А. И. Успенский, не заметил злоупотреблений Чириковых и не обнародовал свои замечания в печати. Его статья, появившаяся в газете «Московские церковные ведомости», вызвала переполох в руководящих кругах Московского археологического общества, и для выяснения дела в Ново-Девичий были направлены В. Н. Щепкин и сотрудник Славянского комитета Общества А. Д. Григорьев. Выбор именно этих ученых — специалистов в области палеографии и языка — был продиктован тем, что Чириковы уличались в произвольной замене надписей на иконах143. «Нельзя не выразить глубокого сожаления, — сообщал А. И. Успенский, — что эти иконы, и особенно надписи на них, так искажены, изуродованы последнею реставрациею. Реставратор-иконописец г. Чириков показал здесь полное свое невежество в обращении с надписями на иконах. До каких нелепостей доходят его поправки на них, ясно видно из приведенного нами текста этих надписей. Так, здесь вместо слов «Петр пресвитер и игумен» читаем «Петротинотер и иганен», вместо «почитаем» — «помираем», вместо «чрез» — «чриа» и т. д., и т. п. А между тем подобные реставраторы пользуются у нас репутациею хороших, знающих мастеров и  с. 155
с. 156
¦
успешно... портят по московским церквам множество прекрасных старинных памятников православной иконографии. Явление очень и очень грустное!» Критика А. И. Успенского была признана правильной, однако Чириковы сумели доказать, что значительная часть исправленных ими надписей была попорчена задолго до их реставрации. Одновременно они постарались убедить членов комиссии в том, что нанесение новых надписей взамен полуутраченных либо исчезнувших древних надписей не идет вразрез с требованиями научной реставрации, «так как такие надписи могут быть устранены во всякое время беспрепятственно и без всякого вреда для иконы». В присутствии ревизоров были смыты новые надписи на иконе «Неопалимая купина», и комиссия решила продолжить реставрацию икон по заранее одобренному плану. Весной 1903 года, подводя итоги, руководители московского Общества довели до сведения печати, что, «несмотря на препятствия и неприятности, которые Общество встретило при производстве работ, [оно] довело дело до конца, не отступив ни на шаг [ни] от своих убеждений, ни от начертанной себе программы»144. Неприятности, однако, остались и после окончания работ, поскольку в 1902 году известный специалист по церковным реставрациям Д. К. Тренев опубликовал книгу об иконостасе Смоленского собора, где неопровержимо — с публикацией фотографий, сделанных по ходу реставрации иконостаса, — была доказана не только порча надписей, но и самой живописи икон, поновлявшейся при залевкаске и дописывании утрат145.

143Успенский А. Пять вновь открытых икон кисти Симона Ушакова. — МоскЦВ, 1901, № 36, с. 416.

144 Древности. Труды МАО, т. XXI, вып. 1, 1906, протоколы, с. 26. Подробности о реставрации живописи в Ново-Девичьем монастыре см.:  Древности. Труды МАО, т. XX, вып. 1, протоколы, с. 56–58, 67–68; т. XX, вып. 2, 1904, с. 10, 85, 87–88, 89–90, 103–104, 106–109;  т. XXI, вып. 1, с. 25–27.

        Реставрация икон в Ново-Девичьем — типичный образчик деятельности московского Общества, направленной на сохранение древних памятников. Пользуясь правом контролировать подобные работы, руководители Общества широко привлекали иконописцев-старинщиков, рекомендуя их настоятелям и настоятельницам монастырей, священникам и общинам верующих. Начиная с 1882 года, когда иконописец М. И. Дикарев восстановил две иконы из Спасо-Преображенского собора в Переславле-Залесском146, сведения о таких реставрациях встречаются в протоколах Общества все чаще и чаще. Нередко случались массовые поновления. Так, например, в 1893–1894 годах реставратор Я. Е. Епанешников со своими подручными под наблюдением И. Е. Забелина и В. И. Сизова возобновил сразу 120 образов из собора Чудова монастыря147. Характер работ был всегда одним: Общество предписывало восстанавливать иконы «умелыми иконописцами и общепринятыми у них способами»148. Наибольшим доверием пользовалась мастерская братьев Чириковых, которые постоянно держали не менее десятка иконописцев-старинщиков и выполняли заказы разной степени сложности около сорока лет — вплоть до середины 10-х годов XX века.

146 Древности. Труды МАО, т. IX, вып. 2–3, 1883, протоколы, с. 31, 72 и  т. X, 1885, с. 82.

147 Московский кафедральный Чудов монастырь. Издание Чудова монастыря. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1896, с. 20;  Древности. Труды МАО, т. XVII, 1900, протоколы, с. 171–172.

        Наряду с Обществами — петербургским (Русским) и московским — во второй половине XIX века развивалось и набирало силу еще одно учреждение, деятельность которого также охватывала с. 156
с. 157
¦
вопросы сохранения и реставрации памятников средневековой русской живописи. Но на этот раз речь идет не об обществе, а о правительственном органе — об императорской Археологической комиссии.

Археологическая комиссия и Академия художеств

        Археологическая комиссия149 была задумана при Николае I, но официально основана Александром II по его личному указу от 2 февраля 1859 года. Первоначально на новое учреждение смотрели как на опытное, и срок действия Археологической комиссии был определен до 1862 года. По истечении этого трехгодичного срока было, однако, решено сделать Комиссию постоянной. И она не только благополучно дожила до Октябрьской революции, но, в отличие от обществ, не была ликвидирована, а лишь переименована в Государственную академию истории материальной культуры, и существующий Институт археологии при Академии наук СССР ведет свою родословную именно от Археологической комиссии 1859 года.

149См. о ней: Смолин В. Краткий очерк истории законодательных мер по охране памятников старины в России. — ИАК, 63. Пг., 1917, с. 141–144. Более подробно: История исторической науки в СССР. Дооктябрьский период. Библиография, с. 123.

        Функции Археологической комиссии долгое время ограничивались раскопками и собиранием древностей. Преобладали исследования скифских курганов и других могильников, а также раскопки греческих городов Северного Причерноморья. Но постепенно Комиссия распространила свои действия на охрану, изучение и реставрацию памятников старинной русской архитектуры и живописи. 11 марта 1889 года состоялось императорское определение, по которому все ремонты и реставрации «монументальных памятников древности» должны были производиться не иначе как по соглашению с Археологической комиссией, которой в свою очередь предписывалось согласовывать свои решения с Академией художеств. Упомянутый указ имел чисто чиновное происхождение, поскольку его авторы никак не считались с аналогичной (и уже давней) практикой Московского археологического общества. Научная общественность Москвы во главе с графиней П. С. Уваровой выступила с критикой императорского указа, и Петербург был вынужден пойти на уступки. Они выразились в неофициальной передаче множества неотложных дел по изучению и реставрации памятников архитектуры и живописи Московскому археологическому обществу. И надо сказать, что решительная Москва сделала в этом направлении значительно больше, чем осторожная и медлительная столица, где всякому начинанию предшествовали десятки разного рода совещаний, а также бесчисленные протоколы, письма, отношения, докладные, акты, отчеты и другое канцелярское производство.

        До 1902 года, пока в Археологической комиссии не появился П. П. Покрышкин, она не имела штатной должности научного работника или архитектора, которые могли бы самостоятельно вести изучение и реставрацию памятников старинного искусства. Поэтому в тех случаях, когда намечались ремонт или возобновление первоначальных архитектурных форм, стенной живописи или иконостаса и церковное ведомство обращалось за разрешением в Археологическую комиссию, она направляла просителей в какое-либо другое с. 157
с. 158
¦
родственное ей учреждение. Чаще всего этим вторым учреждением была Академия художеств, а специалистом — академик В. В. Суслов. Его кандидатура выставлялась не только потому, что по закону от 11 марта 1889 года Академия художеств привлекалась к решению некоторых специфических задач, которые возлагались на Археологическую комиссию, но и потому, что В. В. Суслов — независимо от его служебного положения в Академии — рано заявил о себе как знаток русской художественной старины.

Архитектор В. В. Суслов и его реставрации в Переславле-Залесском, Пскове и Новгороде

        Владимир Васильевич Суслов150 родился в 1857 году в семье крепостного крестьянина-иконописца из Палеха, переселившегося в Москву и открывшего здесь собственную иконописную мастерскую. Детские годы будущего академика прошли частью в Москве, а частью в Палехе, и очевидно, что впечатления, вынесенные из профессиональной иконописной среды, оказали немалое влияние на формирование его научных и практических интересов. Не случайно В. В. Суслов мало проектировал и строил, хотя именно такая работа при его несомненных дарованиях сулила ему положение преуспевающего архитектора. Оставшись в Академии, он сознательно обратился к изучению прошлого, и с 1883 года начались его многолетние, широко задуманные экспедиции по Северной и Центральной России. Одним из первых специально с целью изучения памятников русской деревянной архитектуры он побывал в Архангельской и Олонецкой губерниях. Собранные им материалы — рисунки, акварели и фотографии произведений старинного русского искусства, уцелевших на Севере, — произвели в свое время такую же сенсацию, как былинный эпос, записанный в тех же местах за десять лет до его поездок П. Н. Рыбниковым и А. Ф. Гильфердингом. Можно смело сказать, что экспедиции В. В. Суслова не только утвердили его личную репутацию знатока русских древностей, прежде всего деревянной и каменной церковной архитектуры, но и принесли славу всей отечественной науке.

150См. о нем обстоятельную монографию, подготовленную при участии его дочери А. В. Сусловой, которая использовала не только официальные документы, но и материалы семейного архива Сусловых: Суслова А. В., Славина Т. А. Владимир Суслов. Л., 1978. Другие работы: Суслова А. В. Некоторые данные к характеристике деятельности академика архитектуры В. В. Суслова в области реставрации и охраны новгородских памятников (1891–1900 гг.). — НовгИС, 9. Новгород, 1959, с. 191–218; Академик архитектуры В. В. Суслов. 1857–1921. Каталог выставки. Материалы по исследованию памятников древнерусского зодчества. Чертежи, акварели, проекты реставрации, архитектурные фантазии. Сост. и автор статьи В. Г. Лисовский. Л., 1971; Сытина Т. М. Памяти выдающегося исследователя архитектуры В. В. Суслова. — Из истории реставрации памятников культуры. М., 1974 (= Труды Научно-исследовательского института культуры Министерства культуры РСФСР, 13), с. 178–184; Славина Т. А. Исследователь. — Памятники Отечества, 1984, № 2 (10), с. 132–135.

        В. В. Суслов охотно брался за архитектурную реставрацию, поскольку она давала ему исключительные возможности проверять и пополнять научные наблюдения, сделанные при обмерах и других визуальных обследованиях. Не случайным представляется и то, что значительное число его реставраций соединяло архитектурные работы с изучением и реставрацией настенной живописи. Это были, вероятно, первые опыты так называемой комплексной реставрации, в ходе которой одинаково тщательно ведутся исследования всех составных частей памятника. Так было, во всяком случае, в Переславле-Залесском, Пскове и Новгороде. И не вина, а беда В. В. Суслова, что ему не всегда удавалось найти правильное решение там, где речь шла о фресковой живописи.

        Едва ли не самый печальный опыт такого рода случился в Переславле-Залесском, где В. В. Суслов вел реставрацию собора XII века. Еще в 1862 и 1869 годах владимирский губернский с. 158
с. 159
¦
архитектор Н. А. Артлебен обнаружил в западной части собора под хорами остатки древней живописи на сюжет Страшного суда. Отдельные изображения просматривались и в других частях здания: в конхе апсиды были написаны Богоматерь на престоле и два ангела, а внизу хорошо сохранившиеся драпировки. Ясно понимая, что найденные фрагменты имеют художественную и научную ценность, Н. А. Артлебен тогда же обнародовал свои открытия в местной и столичной печати151. Двадцать лет спустя, когда В. В. Суслов прибыл в Переславль-Залесский и приступил к реставрации здания, найденные Н. А. Артлебеном фрески были еще целы, и В. В. Суслов предполагал включить их в составленный проект новой росписи храма. Поскольку, однако, старая штукатурка держалась плохо, было решено снять все цельные части живописи XII века и укрепить на специально приготовленном растворе в пятидесяти деревянных ящиках152. Эта работа с чрезвычайной осторожностью была проделана В. В. Сусловым в 1892 году, и ящики с фресками он временно поместил в сарае поблизости от собора. Тогда же два ящика с изображениями двух апостолов были посланы им в Исторический музей в Москву. Музей принял образцы, но от обязанности взять на хранение 48 других ящиков уклонился. Встревоженный В. В. Суслов немедленно обратился в другие учреждения, но ни Археологическая комиссия, ни Академия художеств, ни владимирский епархиальный музей не нашли мизерной суммы и небольшого помещения, которые требовались для спасения фресок. Началась межведомственная переписка, продолжавшаяся около трех лет. Тем временем снятые фрески разрушались от сырости и плесени. Наконец наступил такой момент, когда Археологическая комиссия признала их состояние безнадежным, и летом 1895 года они были вывезены на Плещеево озеро и утоплены153. Случайно уцелела только одна из двух фресок, которые были отправлены В. В. Сусловым в Исторический музей154.

151Артлебен Н. А. Древние фрески, открытые в Спасо-Преображенском соборе в Переславле-Залесском. — Труды Владимирского губернского статистического комитета, I. Владимир, 1863, с. 77, 80–82; Его же. Археологическое известие. — ВладГВ, 1864, часть иеоф., № 28, с. 162, 163;  Древности. Труды МАО, т. III, вып. 1, 1870, протоколы, с. 126–127 (текст письма Н. А. Артлебена на имя А. С. Уварова от 4 ноября 1869 года). О живописи в конхе апсиды много позже сообщил В. В. Суслов в своей книге о фресках Волотова: Суслов В. В. Церковь Успения пресвятой Богородицы в селе Волотове, близ Новгорода, построенная в 1352 г. М., 1911, с. 36.

152Здесь уместно привести рассказ В. В. Суслова о технике снятия фресок, поскольку речь идет о первом опыте такого рода в России. «Мне посчастливилось снять все остатки живописи под хорами собора, — сообщал он в Археологическую комиссию. — Достигалось это таким путем. Все фрески заклеивались холстом, затем разбивались на небольшие части и при помощи разных инструментов отделялись от стены вместе с штукатуркой. По мере отделения частей фресок приставлялись соответствующих размеров ящики. Пласты фресок укладывались на дно ящиков стороною, оклеенною холстом. Далее в виде опыта внешние стороны их заливались алебастром. Появлявшаяся на поверхности фресок сырость от алебастра уничтожала сцепление клея и, обернувши залитый кусок фрески другою стороною, можно было снимать и самый холст. Живопись при этом нисколько не страдала. Таким образом фрески появлялись в другом ящике на прочном основании и совершенно открытыми» [ИАК, 26. (Вопросы реставрации, 1). СПб., 1908, с. 73].

153См. об этом: ИАК, 26. (Вопросы реставрации, 1), с. 62–74; Смирнов М. И. Переславль Залесский. Его прошлое и настоящее. Сергиев Посад, 1913, с. 36; Лукомский Г. К. О памятниках архитектуры Переславля Залесского. СПб., 1914, с. 13–19.

154 Вздорнов Г. И. Фреска Спасо-Преображенского собора в Переяславле-Залесском. — СА, 1968, 4, с. 217–223. В 1866 и 1891 годах неизвестными художниками по поручению Г. Д. Филимонова и В. В. Суслова делались копии переславских фресок, местонахождение которых нам неизвестно. См. об этом: Вестник Общества древнерусского искусства при Московском Публичном музее, 1875, № 6–10, отд. V, с. 52; Вздорнов Г. И. Фреска Спасо-Преображеиского собора в Переяславле-Залесском, с. 218.

        Параллельно с работами в Переславле В. В. Суслов руководил одной из наиболее капитальных реставраций в Спасо-Мирожском монастыре в Пскове. Здание монастырского собора середины XII века сохранилось достаточно хорошо, и архитектурная реставрация ограничилась его исследованием, укреплением фундамента и раскрытием древнего пола155. В соборе сохранились и фрески той же эпохи, фрагменты которых были случайно обнаружены в 1858 году, но они находились под наметами позднейших побелок и штукатурок. Долгое время сведения о мирожских фресках ограничивались их кратким упоминанием в книге М. В. Толстого о древностях Пскова, изданной в 1861 году, и акварельными зарисовками пяти фигур апостолов из композиции «Причащение», сделанных Н. А. Мартыновым и поступивших в Исторический музей в Москву156. В конце 80-х годов монастырская администрация по согласованию с Археологической комиссией поручила В. В. Суслову с. 159
с. 160
¦
расчистить роспись XII века. Эта работа велась под его наблюдением в 1889–1893 годах157. В ходе расчистки выяснилось, что собор был полностью расписан, но сохранность фресок в различных частях здания неодинакова и наряду с хорошо уцелевшими композициями и фигурами имелось немало утрат. Плохо сохранилась, в частности, живопись купола, светового барабана, парусов и нижних частей здания, где фрески полностью погибли от сырости, накапливавшейся во время разливов реки Великой, когда вода проникала в собор. Собор был действующим, и заказчики пожелали восстановить утраченные фрески. Робкие пожелания специалистов сохранить уникальный ансамбль в неприкосновенности158 не были услышаны, и в течение следующих трех лет мастера артели Н. М. Сафонова возобновили открытую В. В. Сусловым роспись: утраченные фрески были написаны заново, а все уцелевшие части живописи освежены, чтобы придать ансамблю видимость хорошей сохранности159. Протестовать было бессмысленно, да и некому. Много позже, уже в советское время, В. В. Суслов писал, что «храм оказался... недоисследованным и в отношении стенописи испорченным»160. Другие авторы пошли еще дальше, заявляя о варварском поновлении мирожских фресок. В этих словах нельзя, однако, не видеть проецирования новых задач реставрации в далекое прошлое, когда сафоновские возобновления считались правильными и одобрялись всеми без исключения археологическими обществами. К тому же работа Н. М. Сафонова в соборе Мирожского монастыря была своего рода образцом возобновления: здесь найдено поразительно точное соответствие новой живописи стилю старой. Даже ныне, когда все подлинные фрески заново расчищены, не всегда удается определить границу, где кончается живопись XII и начинается живопись конца XIX века. Здесь, во всяком случае, старые фрески не были уничтожены, а только пройдены клеевыми красками.

155См.: ИАК, 26. (Вопросы реставрации, 1), с. 81–86; Алферова Г. Собор Спасо-Мирожского монастыря. — Архитектурное наследство, 10. М., 1958, с. 3–32.

156Толстой М. Святыни и древности Пскова. М., 1861, с. 66;  Павлинов A. M. Спасо-Мирожский монастырь в г. Пскове. — Древности. Труды МАО, т. XIII, вып. 1, 1889, с. 158–159, табл. I.

157См.: Покровский Н. В. Вновь открытый памятник древности. — ЦВ, 1893, № 28, с. 437–439 и № 29, с. 452–453;  АИЗ, 1898, № 5–6, с. 192–193 (перепечатка статьи В. В. Суслова из газеты «Новое время», 1898, № 7972); Ушаков Ф. А. Спасо-Мирожский монастырь в г. Пскове. Псков, 1902, с. 8–13.

158 Труды IX АС в Вильне, 1893, т. II. М., 1897, протоколы, с. 43–44 (из обсуждения доклада В. В. Суслова «О Спасо-Преображенском соборе в Мирожском монастыре г. Пскова»);  Археолог. К реставрации древнего храма псковского Мирожского монастыря. — АИЗ, 1898, № 11–12, с. 386 (перепечатка статьи из газеты «Санктпетербургские ведомости», 1898, № 334);  Толстой И. и Кондаков Н. Русские древности в памятниках искусства, VI. Памятники Владимира, Новгорода и Пскова. СПб., 1899, с. 178.

159В ходе сафоновского поновления мирожские фрески были засняты фотографом О. И. Парли, в альбоме которого часть фресок зафиксирована в открытом, но еще не поновленном виде. См.: Парли О. И. Фрески храма Преображения Господня в псковском Спасо-Мирожском монастыре. Альбом фотографических снимков. Псков, 1903; Описание фресок. Составил Ф. А. Ушаков. К альбому фотографических снимков, сделанных О. И. Парли. Псков, 1903. Значительно меньшую ценность имеют снимки штатного фотографа Археологической комиссии И. Ф. Чистякова, так как они сделаны после завершения работ Н. М. Сафонова. Ср.: Успенский А. И. Фрески церкви Преображения Господня Спасо-Мирожского монастыря. — Записки МАИ, VII. М., 1910, с. 1–12, с табл.

160Суслова А. В., Славина Т. А. Владимир Суслов, с. 44 (из неопубликованных воспоминаний 1921 года, которые хранятся у А. В. Сусловой).

        Много хуже была судьба древних фресок в Софии Новгородской. Казалось бы, этот выдающийся памятник, находившийся поблизости от Петербурга, должен был избежать участи, которая постигла мирожские, а тем более переславские фрески. Но действительность воочию показала, что Археологическая комиссия и Академия художеств, под наблюдением которых велась реставрация св. Софии, не были способны наладить даже элементарную охрану древностей.

        Возобновление Софийского собора началось по инициативе новгородского архиепископа Феогноста в 1893 году, причем В. В. Суслов, руководивший архитектурной реставрацией и разработкой проекта новой росписи, взял на себя обязанность провести и все исследования на предмет выявления старинной живописи. По ходу удаления малярной росписи начала XIX века, с осени 1893 по весну 1894 года, им были открыты не только фигуры архангелов, серафимов и пророков в куполе, но и одна из первых по времени возникновения софийских фресок с изображением Константина и Елены, а  с. 160
с. 161
¦
также не менее десяти других значительных композиций и отдельных фигур в разных местах собора161.

161 Сизов В. Вновь открытая фреска в Софийском соборе в Новгороде. — АИЗ, 1893, № 12, с. 416–418 (о Константине и Елене);  Суслов В. В. Краткое изложение исследований новгородского Софийского собора. — Зодчий, 1894, ноябрь, с. 86–87 и декабрь, с. 92–94, 96;  Обсуждение проекта стенной росписи новгородского Софийского собора. СПб., 1897 (= Материалы по археологии России, № 21), с. 11–13, 14, 15, 21, 28, 30, 31, 39, 41, рис. 4, 5, 9–11, 13, 14, 16. См. также:  АИЗ, 1898, № 5–6, с. 194 (перепечатка сообщения В. В. Суслова из газеты «Новое время», 1898, № 7972);  Суслов В. В. Новгородский Софийский собор. — Труды X АС в Риге, 1896, т. III. М., 1900, протоколы, с. 71–73;  Древности. Труды МАО, т. XVII, 1900, с. 240 (выдержка из письма архитектора Н. А. Лашкова).

        Для наблюдения за реставрацией св. Софии была учреждена комиссия во главе с академиком живописи М. П. Боткиным, в состав которой вошли и лучшие представители археологической науки: Н. В. Покровский, Н. П. Кондаков, Н. В. Султанов. Надо сказать, что комиссия с самого начала сосредоточилась на обсуждении представленного В. В. Сусловым проекта новой росписи, причем Н. В. Покровский, который высказал замечания по поводу неудачного выбора образцов, потребовал от В. В. Суслова, чтобы он и его помощники представили на одобрение комиссии эскизы всех отдельных фигур и многофигурных сцен в натуральную величину. Когда В. В. Суслов указал на невыполнимость этого условия, началась бумажная волокита, а между тем архиепископ Феогност с разрешения Синода пригласил в Новгород вездесущего Н. М. Сафонова, мастера которого в короткое время очистили стены св. Софии не только от плохой живописи николаевской эпохи, но заодно и от всех фрагментов живописи XI–XII веков, находившихся на стенах и сводах. Надо, впрочем, сказать, что В. В. Суслов и артель Н. М. Сафонова не допускали произвола, а выполняли рекомендации наблюдательной комиссии, члены которой советовали «распорядиться» остатками плохо сохранившихся и слабо державшихся фресок «смотря по обстоятельствам»162. Были оставлены только фигуры Константина и Елены в Мартирьевской паперти, изображения четырех епископов в верхних световых арках, соединявших алтарную часть собора с жертвенником и диаконником, и вся живопись купола. Но и эти немногие фрески, за исключением Константина и Елены, были основательно освежены по ходу новой росписи собора в 1897–1900 годах.

        За семь лет ремонта и возобновления Софии Новгородской она выстрадала, вероятно, столько же, сколько за восемь предыдущих веков. Приходится еще и еще раз удивляться академической бесстрастности Н. В. Покровского и особенно Н. П. Кондакова, которые могли, но не пожелали вмешаться в это дело так, чтобы настоять на неприкосновенности открытых фрагментов древней живописи. Тут в полной мере дала о себе знать иконографическая направленность их науки, выразившаяся в исключительной озабоченности характером новой росписи собора, а не судьбой остатков живописи XI и XII веков. Лучше других понимал ситуацию В. В. Суслов. Сознавая, что все неполные части росписи будут уничтожены, а уцелевшие фигуры освежены, он и его помощники сделали около ста различных копий, калек и зарисовок, дающих представление о том, что и в каком виде сохранялось от первоначальной живописи собора св. Софии после очистки его стен от позднейших малярных записей163.

163Мясоедов В. Фрагменты фресковой росписи святой Софии новгородской. — ЗОРСА, т. X. Пг., 1915, с. 15–34, рис. 9–16, табл. VI–VIII. Копии с фигур пророков в простенках барабана, которые выполнены в натуральную величину и после завершения реставрации собора поступили в музей Академии художеств, получили еще большую ценность после утраты одной из фигур и повреждения других в годы второй мировой войны. Ныне сусловские копии находятся в Новгородском музее и выставлены в северной галерее собора. См.: Дмитриев Ю. Н. Стенные росписи Новгорода, их реставрация и исследование (работы 1945–1948 годов). — Практика реставрационных работ. 1. М., 1950, с. 135–154; Лазарев В. Н. Византийское и древнерусское искусство. Статьи и материалы. М., 1978, с. 116–174 (перепечатка статьи «О росписи Софии Новгородской», впервые опубликованной в 1968 году).

Копирование фресок Старой Ладоги, Мирожа и Софии Новгородской

        Наряду с активными архитектурными исследованиями, целью которых ставилось восстановление изначального вида целого ряда с. 161
с. 162
¦
памятников русского зодчества, В. В. Суслов одним из первых приступил к широкой научной фиксации произведений монументальной живописи. Его предшественником был, по существу, только А. В. Прахов, под наблюдением которого делались копии мозаик и фресок в Киеве, ставшие достоянием научной общественности на протяжении 80-х годов XIX века. Но, в отличие от замыслов А. В. Прахова, все замыслы В. В. Суслова шире, и если он брался за осуществление поставленной им самим задачи, то стремился исчерпать ее до конца. Уже в Переславле, где, по его словам, условия для работы были ужасными, он делал фотографии и копии фигур из композиции Страшного суда. Переславские материалы не были опубликованы и не сохранились164, но хорошее представление о характере и качестве копий В. В. Суслова дают исполненные под его наблюдением копии и кальки с фресок церкви св. Георгия в Старой Ладоге. Эта работа велась по заказу Русского археологического общества для книги Н. Е. Бранденбурга о Старой Ладоге, задуманной как юбилейное издание по случаю пятидесятилетия Общества, отмечавшегося в 1898 году165. Для снятия копий В. В. Суслов пригласил ученика Общества поощрения художеств Кранаха и бывшего ученика Академии художеств А. Ф. Афанасьева166. За летний сезон 1893 года В. В. Суслов исполнил множество чертежей церкви с показанием схемы ее росписи, а Кранах и А. Ф. Афанасьев — не менее пятидесяти калек-прорисей и цветных копий в натуральную величину фресок из купола, барабана, алтаря и подкупольной части здания167. Для копий и калек использовалась так называемая полотняная бумага — прочная полупрозрачная ткань, которая давала возможность механически воспроизводить контурный рисунок с последующей визуальной отработкой полученного изображения. В зависимости от качества и степени сохранности той или иной фрески и при условии достаточного времени обычная калька-схема получала белильные света или доводилась до полной красочной копии. Все кальки и копии староладожских фресок, воспроизведенные у Н. Е. Бранденбурга способом фототипии и хромолитографии, дают хорошее представление о копировальных работах В. В. Суслова. Точнее, впрочем, было бы сказать не самого В. В. Суслова, а его помощников, в первую очередь Ф. М. Фомина. В своих воспоминаниях, еще неизданных, рассказывая о фиксации в 1892 и 1893 годах фресок Мирожского монастыря, В. В. Суслов сообщает, что сначала он подыскал для этой работы иконописцев, но они ему не понравились и он взял в помощники «очень способного к этому делу молодого живописца Фомина, а для некоторых копий в красках пригласил художника Блазнова»168. С Ф. М. Фоминым В. В. Суслов сотрудничал не только в Старой Ладоге, но и в Софии Новгородской, где на короткое время появляется еще один художник — Нечаев169. В 1892 году здесь было исполнено до ста калек и копий в красках170, в том числе превосходные копии в  с. 162
с. 163
¦
натуральную величину с восьми колоссальных фигур пророков, хранящиеся ныне в северном нефе собора св. Софии171.

165Монография Н. Е. Бранденбурга явилась итогом его многолетних исследований в Старой Ладоге, где — наряду с особо его интересовавшей крепостью — были изучены и церковные памятники. В 1886 и 1887 годах им раскапывались, в частности, руины неизвестной церкви и была обследована церковь св. Климента, обе с остатками росписи XII века. См.: Бранденбург Н. Е. Об археологических исследованиях в Старой Ладоге в 1886–1887 гг. — ВАИ, VIII. СПб., 1892, с. 160–161 и 163–164. Ср. также: Лазарев В. Н. Византийское и древнерусское искусство. Статьи и материалы, с. 178–180 (статья «Новые фрагменты росписей из Старой Ладоги», впервые опубликованная в 1967 году).

166Сведения из неопубликованных воспоминаний В. В. Суслова, выдержку из которых я получил от его дочери, A. В. Сусловой (письмо от 2 апреля 1979 года).

167Суслов В. В. Техническое описание архитектурных памятников Старой Ладоги. (Пояснительный текст к таблицам). — Бранденбург Н. Е. Старая Ладога. Рисунки и техническое описание академика В. В. Суслова. Юбилейное издание имп. Русского археологического общества. СПб., 1896, с. 314–318, табл. LIV, LV, LXV–ХС. См. также:  АИЗ, 1894, № 1, с. 24–25 (изложение доклада В. В. Суслова о работах в Старой Ладоге);  ЗРАО, т. VII, вып. 3 и 4, 1895, протоколы, с. LII, LIV;  Веселовский Н. И. История имп. Русского археологического общества за первое пятидесятилетие его существования. 1846–1896. СПб., 1900, с. 139–140. К слову сказать, книга Н. Е. Бранденбурга вышла тиражом всего в 638 экземпляров.

168Суслова А. В. Некоторые данные к характеристике деятельности академика архитектуры В. В. Суслова в области реставрации и охраны новгородских памятников (1891–1900 гг.), с. 197. О копированиях фресок в Пскове см. также: ИАК, 26. (Вопросы реставрации, 1), с. 82. В свое время все мирожские кальки и копии были сданы B. В. Сусловым в Археологическую комиссию, а в настоящее время они хранятся, кажется, в Русском музее в Ленинграде (в неразобранных подсобных фондах музея). В Ленинградском отделении Института археологии Академии наук СССР сохранились их фотографии. Отдельные фото с мирожских калек Ф. М. Фомина опубликованы в следующих изданиях:  Толстой И. и Кондаков Н. Русские древности в памятниках искусства, VI. Памятники Владимира, Новгорода и Пскова, рис. 218–231;  Соболева М. Н. Стенопись Спасо-Преображенского собора в Пскове. — Древнерусское искусство. Художественная культура Пскова. М., 1968, рис. на с. 20, 21, 23, 47 и 49.

170Там же, с. 94. Как и в Переславле-Залесском, В. В. Суслов снял часть софийских фресок со стен и укрепил их на цементной основе в деревянных ящиках (там же, с. 95). Сведений о дальнейшей судьбе этих фрагментов не имеется.

171Их фотографии воспроизведены в статье В. Н. Лазарева «О росписи Софии Новгородской». См.: Лазарев В. Н. Византийское и древнерусское искусство. Статьи и материалы, с. 140, 144, 148, 150, 152, 156, 158 и 160.

        Одной из последних и вместе с тем наиболее капитальных копировальных работ, проведенных по инициативе и под наблюдением В. В. Суслова, была полная фиксация на «прозрачный коленкор» росписи конца XIV века в Успенской церкви на Волотовом поле близ Новгорода. В 1893 и 1894 годах волотовские фрески были промыты от поверхностных загрязнений, а в 1894 и 1895 годах их копировал уже известный нам художник Ф. М. Фомин172. В официальном отчете Археологической комиссии, на средства которой велась работа, В. В. Суслов отметил его «в высшей степени добросовестное отношение к делу»173. И действительно, за два летних сезона Ф. М. Фомин сделал 184 контурные кальки тушью и 7 копий лучших фресок в масляных красках. Ясно сознавая ценность полученного материала, В. В. Суслов предполагал издать его отдельной книгой. Однако Археологическая комиссия, а затем Академия художеств не пожелали осуществить такое издание. Много лет спустя, в 1911 году, при содействии Московского археологического общества и лично П. С. Уваровой удалось опубликовать архитектурную часть исследования В. В. Суслова, где воспроизведены также схемы росписи Волотовской церкви и несколько выборочных копий и калек Ф. М. Фомина174.

172См.: Архив Ленинградского отделения Института археологии Академии наук СССР, ф. 1, 1894 г., № 152, л. 5–5 об., 29, 30, 32–32 об.

173Там же, л. 15–15 об.

174Суслов В. В. Церковь Успения пресвятой Богородицы в селе Волотове, близ Новгорода, построенная в 1352 г. М., 1911 (= Труды московского Предварительного комитета XV АС, т. II).

        Было бы неверно представлять В. В. Суслова как редкого для своей эпохи защитника неприкосновенности древних фресок. Подобно другим, он четко разграничивал расчистку древней живописи и ее реставрацию и под реставрацией понимал возобновление живописи, чтобы придать ей цельность иконографии, цвета и колорита. Похоже на то, что во всех случаях, когда при его содействии открывались древние фрески, он не противился их поновлению, поскольку и его глаз еще не приучился ценить старую живопись в ее фрагментарном виде. Но как ученый с археологическим уклоном он считал себя обязанным зафиксировать открытые остатки в их подлинном, еще не приукрашенном состоянии. При этом нередко приносились в жертву неприкосновенность старой живописи и даже ее последующая сохранность. Так, например, для большей ясности мирожских фресок, которая требовалась для изготовления калек, открытая живопись промывалась «стеклом и яичным желтком»175, а для того чтобы Ф. М. Фомин правильно улавливал контурный рисунок фигур, все ведущие линии дополнительно прорисовывались яркой белой краской176. Точно так же делалось и при снятии калек в Успенской церкви на Волотовом поле: фрески XIV века были «освежены», а контурные линии и надписи усилены «белой сусловской акварелью»177. Случайно уцелевшие снимки, сделанные в это время фотографом Археологической комиссии, с очевидностью убеждают, что позднейшие критики В. В. Суслова не выдумывали, а сообщали чистую правду. с. 163
с. 164
¦

175 Труды IX АС в Вильне, 1893, т. II, протоколы, с. 43.

176Покровский Н. Вновь открытый памятник древности. — ЦВ, № 28, примеч. 1 на с. 438;  Археолог. К реставрации древнего храма псковского Мирожского монастыря, с. 386.

177Ленинградское отделение Архива Академии наук СССР, ф. 991, оп. 4, ед. хр. 32, л. 403 об. (из записной книжки В. К. Мясоедова, 1910 год).

Общество любителей древней письменности и искусства

        В ряду ученых обществ XIX века, много сделавших для публикации и научного изучения русской живописи допетровской эпохи, особое место занимает Общество любителей древней письменности (ОЛДП)178. Оно возникло в 1877 году по инициативе князя П. П. Вяземского. С самого начала новое Общество заявило о себе как об элитарном кружке любителей старины. В число его двадцати четырех членов-учредителей вошли князья П. П. Вяземский и Г. Г. Гагарин, графы А. А. Бобринский, А. А. Мордвинов и С. Г. Строганов, братья А. Д. и С. Д. Шереметевы и другие представители знатных фамилий. Основатели Общества и не думали скрывать аристократического характера своего объединения, о чем, например, свидетельствовали размеры вступительного и ежегодного взносов на существование Общества: членами-учредителями признавались лица, которые еще до официальной регистрации Общества внесли не менее чем по четыре тысячи рублей, а обыкновенные члены были обязаны вносить по двести рублей в год. О замкнутом характере Общества говорили также крайне малые тиражи его публикаций. Отдельные издания не превышали десяти экземпляров и не предназначались для распространения в научных кругах. Они изготовлялись по заказам участников Общества и сразу помещались в их личные библиотеки.

178См. о нем: Записка об учреждении Общества любителей древнеславянской письменности. СПб., 1877; [Шереметев С. Д.] Общество любителей древней письменности. СПб., 1877; Памяти князя Павла Петровича Вяземского, почетного председателя имп. Общества любителей древней письменности. Заседание 2 декабря 1888. СПб., [1888]; 19-е февраля 1880 года. Деятельность Общества любителей древней письменности, высочайше утвержденного 5-го мая 1877 года. СПб., [1880]; Шереметев С. Основание Общества любителей древней письменности, 1877. СПб., 1891 (= ПДП, LXXXIII, приложение);  Иконников В. С. Опыт русской историографии, т. I, кн. 2. Киев, 1892, с. 1003–1007; Императорское Общество любителей древней письменности. 1877–1882–1896. СПб., 1896; Апраксин П. Г. К 25-летию основания имп. Общества любителей древней письменности. — РВ, 1903, апрель, с. 763–777.

        И все-таки Общество любителей древней письменности сыграло выдающуюся роль в деле открытия древнерусского искусства и его признания как предмета научного изучения. Произошло это потому, что одной из своих постоянных задач оно считало факсимильные издания лицевых рукописей179. Главное внимание уделялось малоизученным памятникам XVI–XVII веков, но в поле зрения издателей находились и более ранние лицевые рукописи. Все публикации делились на две серии, одна из которых называлась «Издания», а другая «Памятники». «Издания» представляли собой полные и достаточно точные литографированные или хромолитографированные воспроизведения самих рукописей, причем с развитием фотографии литография уступила место более точной фототипической технике репродуцирования. Как правило, «Издания» Общества любителей древней письменности предназначались для почетных и действительных членов и только в единичных случаях они поступали в государственные библиотеки и музеи. Другая серия — «Памятники древней письменности» — представляла из себя научную и отчетную часть деятельности Общества. Здесь помещались информация о собраниях Общества, ежегодные научные и финансовые отчеты, исследования и краткие сообщения, библиографические описания и обзоры, а также некоторые тексты небольших по объему рукописей, которые имели не художественную, а только научную ценность. Тиражи «Памятников» были значительно большими, чем тиражи «Изданий», и книги этой серии поступали в продажу, а также раздавались действительным членам и членам-корреспондентам с. 164
с. 165
¦
Общества. Каждая из двух серий имела собственную сквозную нумерацию, дающую яркое представление о публикаторской деятельности Общества. За сорок восемь лет, с 1878 по 1925 год, Общество любителей древней письменности выпустило 135 томов «Изданий» и 190 томов «Памятников»180. Ни одно из государственных и частных учреждений дореволюционной России, включая Академию наук и ведущие университеты, не имело такого ясно выраженного уклона в сторону изучения старины и такого систематического собрания своих трудов, как Общество любителей древней письменности.

179«При выборе списков (речь шла об изданиях житий русских святых. — Г. В.) Общество, предпочитая лицевые, имеет в виду представить материал для знакомства с историей древнерусского искусства, еще мало разработанной»: 19-е февраля 1880 года. Деятельность Общества любителей древней письменности, высочайше утвержденного 5-го мая 1877 года. СПб., [1880], с. 10.

180Полного библиографического описания «Изданий» и «Памятников» Общества не существует. Однако с 1892 года в конце каждой книжки «Памятников» обычно помещались раздельные перечни этих двух серий. См.: N. W. Всероссийская выставка в Москве. Издания Общества любителей древней письменности. [М., 1882];  Издания имп. Общества любителей древней письменности. СПб., 1888 (= ПДП, LXXVI) — подробное описание «Изданий» и «Памятников» с 1877 по 1887 год;  Перетц В. Н. Имп. Общество любителей древней письменности. Труды и издания за 1898–1899 гг. — ЖМНП, 1900, апрель, с. 39–75; Нумерные издания... имп. Общества любителей древней письменности. СПб., 1910; Бюллетень Ленинградского отделения Всесоюзного объединения «Международная книга», 1933, № 11, с. 7–17 (перечень всех томов «Памятников» с 1878 по 1925 год).

        Очевидно, что издательская и ученая деятельность этого Общества не была бы такой плодотворной, если бы учредители рассчитывали только на силы небольшого кружка избранных лиц. К счастью для Общества, которое с первых же шагов зарекомендовало себя самым наилучшим образом, в его члены и члены-корреспонденты в 70-х и 80-х годах XIX века были выбраны все известные петербургские и московские ученые, имевшие прямое либо косвенное отношение к изучению русской письменности и старины181. Тут оказались и ученые, специально интересовавшиеся живописью, прежде всего иллюстрациями в рукописных книгах: Ф. И. Буслаев, В. В. Стасов, Н. П. Кондаков, Н. В. Покровский, Н. П. Лихачев, В. Н. Щепкин, Е. К. Редин, Д. В. Айналов. В рамках Общества любителей древней письменности они обнародовали немало памятников изобразительного искусства, а также исследований об этих памятниках. Достаточно сказать, что здесь появились фундаментальный труд Ф. И. Буслаева о лицевых рукописях Апокалипсиса182 и роскошный альбом с воспроизведениями греческих и русских миниатюр, подготовленный В. В. Стасовым183. Именно здесь Н. П. Кондаков опубликовал свои наблюдения над иллюстрациями конца XV века из Радзивилловской летописи184, а Н. П. Лихачев напечатал одну из первых монографий об Андрее Рублеве185. П. К. Симони, долгие годы изучавший историю, технику изготовления и палеографию древнейших русских рукописных книг, подготовил образцовое издание Мстиславова Евангелия186. Наконец, много позже, уже в советское время, в последней книжке «Памятников» Д. В. Айналов поместил интереснейшие заметки о лицевых рукописях из библиотеки Троице-Сергиевой лавры187. Не приходится говорить об изданиях отдельных лицевых рукописей или их частей, которые появлялись с первого года существования Общества и которые, несмотря на крохотные тиражи, давали ясное представление о русской живописи в образцах от середины XI до начала XVIII века. Такими были издания Изборника 1073 года (ГИМ, Син. 31-д)188, Откровения Авраама из Сильвестровского сборника середины XIV века (ЦГАДА, ф. 381, Типогр. библ., № 53)189, Палеи 1477 года (ГИМ, Син. 210)190, Радзивилловской летописи конца XV века (БАН, 34.5.30)191, Жития Бориса и Глеба конца XV века (ЛОИИ, ф. 238, № 71)192, двух рукописей — конца XV и XVI с. 165
с. 166
¦
веков — с иллюстрациями на тему хождения Иоанна Богослова (ЛОИИ, ф. 238, № 71 и БАН, 34.3.5)193, миниатюр, исполненных сыном Дионисия Феодосием из Евангелия 1507 года (ГПБ, Погод. 133)194, Христианской топографии Косьмы Индикоплова 1539 года (ЦГАДА, ф. 201, Обол. 159)195 и ряда рукописей XVI–XVII веков, не имеющих точной даты: Жития Нифонта (ГПБ, ОЛДП Q 17)196, Жития Николая Чудотворца (ГБЛ, ф. 37, № 15)197, Жития Феодора Эдесского (ГПБ, Вяз. F° 89)198, Жития митрополита Алексия (местонахождение не установлено)199 и других, менее значительных памятников.

181По сведениям от 1902 года, Общество любителей древней письменности состояло из 10 почетных членов, 35 действительных (включая учреждения, подписавшиеся на «Издания» Общества) и 119 членов-корреспондентов. См.:  Отчеты о заседаниях имп. Общества любителей древней письменности в 1901–1902 году. С приложениями. [СПб.], 1902 (= ПДПИ, CXLVIII), с. 26.

182Русский лицевой Апокалипсис. Свод изображений из лицевых Апокалипсисов по русским рукописям с XVI-гo века по XIX-ый. Сост. Ф. Буслаев. Текст. М., 1884 (= издание ОЛДП, LXXXII) + [Альбом]. СПб., 1884 (= издание ОЛДП, LIII–LXXV–LXXXII). См.  рецензию на это издание, написанную Н. В. Покровским; ЗРАО, новая серия, т. II, вып. 2, 1886, с. 143–151.

184 Кондаков Н. П. Заметки о миниатюрах Кенигсбергского списка начальной летописи. — Радзивиловская, или Кенигсбергская летопись, II. Статьи о тексте и миниатюрах рукописи. СПб., 1902 (= издание ОЛДП, CXVIII), с. 115–127.

185 Лихачев Н. П. Манера письма Андрея Рублева. [СПб.], 1907 (= издание ОЛДП, CXXVI).

186Мьстиславово Евангелие начала XII-го века в археологическом и палеографическом отношениях. Материалы для изучения его серебряного оклада с древними финифтями, лицевых иконных изображений свв. евангелистов, заставиц, заглавных букв и разных родов письма, как украшенного, золотого, так и всех почерков уставного черного. С приложением двенадцати светописных таблиц снимков и со многими чертежами в тексте. Собрал, приготовил к изданию и снабдил вводною статьею П. Симони, I. Вводная статья. [СПб.], 1910 (= издание ОЛДП, СХХIХ), II. Снимки. [СПб.], 1904 (= издание ОЛДП, CXXIII).

187 Айналов Д. В. Миниатюры древнейших русских рукописей в музее Троице-Сергиевой лавры и на ее выставке. — Краткий отчет о деятельности Общества древней письменности и искусства за 1917–1923 годы. Л., 1925 (= ПДПИ, СХС), с. 11–35.

188Изборник великого князя Святослава Ярославича 1073 года. [Издан под наблюдением и с предисловием Г. Ф. Карпова]. Иждивением... Т. С. Морозова. СПб., 1880 (= издание ОЛДП, LV). Тираж 360 экз. В связи с исполнившимся в 1973 году 900-летием Изборника Святослава подготовлено новое факсимильное издание рукописи: Изборник Святослава 1073 года. Факсимильное издание. М., 1983. См. также: Изборник Святослава 1073 г. Сборник статей. М., 1977.

189Откровение Авраама. СПб., 1891 (= издание ОЛДП, XCIX). Изданы л. 164 об. — 186 с шестью миниатюрами.

190 Толковая Палея 1477 года. Воспроизведение Синодальной рукописи № 210, вып. 1. [СПб.], 1892 (= издание ОЛДП, XCIII). Был издан только один выпуск (302 листа из 584). О рукописи см.:  Протасьева Т. Н. Псковская Палея 1477 года. — Древнерусское искусство. Художественная культура Пскова. М., 1968, с. 97–108.

191Радзивиловская, или Кенигсбергская летопись, I. Фотомеханическое воспроизведение рукописи,  II. Статьи о тексте и миниатюрах рукописи. СПб., 1902 (= издание ОЛДП, CXVIII).

193Лихачев Н. П. Хождение св. апостола и евангелиста Иоанна Богослова. По лицевым рукописям XV и XVI веков. [СПб.], 1911 (= издание ОЛДП, СХХХ). См. также:  Попов Г. В. Иллюстрации Хождения Иоанна Богослова в миниатюре и станковой живописи конца XV века. — ТОДРЛ, XXII. М.—Л., 1966, с. 208–221.

194Заставки и миниатюры Четвероевангелия 1507 года. Из рукописи, хранящейся в имп. Публичной библиотеке (Древлехранилище Погодина № 133). Воспроизведены художником М. И. Осиповым. С предисл. А. Ф. Бычкова. СПб., 1880–1881 (= издание ОЛДП, LXVIII и LXXVI) [на обложке ошибочно: LXXXVI].

195Книга глаголемая Козмы Индикоплова. Из рукописи Московского главного архива Министерства иностранных дел. Минея четия митрополита Макария (новгор. список), XVI в., месяц август, дни 23–31 (собр. кн. Оболенского № 159). СПб., 1886 (= издание ОЛДП, LXXXVI).

197Житие Николая Чудотворца. Издано по рукописи XVI века, принадлежащей Московскому Публичному и Румянцовскому музею (folio № 15). СПб., 1882 (= издание ОЛДП, XXVIII и XL). С анонимным предисловием. Миниатюры воспроизведены в контурных рисунках за исключением л. 1 об. — 4, 109, 110 об., 111, 112 об., 133 об., 134, 135 об. и 136.

199Житие митрополита всея Руси святаго Алексия, составленное Пахомием Логофетом, вып. 1–2. СПб., 1877–1878 (= издание ОЛДП, IV). С анонимным предисловием на с. III–XVI (вып. 1) и I–IV (вып. 2).

        Одной из самых замечательных и полезных работ, осуществленных Обществом любителей древней письменности, была публикация Сийского иконописного подлинника. Такое название получило обширное (более 500 листов) собрание рисунков XVII века, предназначенных для использования в иконописной практике. Сийский подлинник был куплен в 1881 году в Москве специально для Общества любителей древней письменности200, и за его изучение взялся такой знаток христианской иконографии, как Н. В. Покровский. В 1895–1897 годах им издано полное описание всех листов этого подлинника201 с параллельным воспроизведением лучших рисунков в натуральную величину в технике литографии202. В альбомную часть издания вошли, в частности, переводы с икон Прокопия Чирина, Симона Ушакова, Федора Евтихиева (Зубова), Семена Спиридонова (Холмогорца) и других, как столичных, московских, так и ряда менее известных северных иконописцев — например, каргопольца Василия Мамонтова, усольца Федора, вологжанина Ермолая или сийского чернеца Никодима, которым, очевидно, и собран сам подлинник. Обилие переводов с икон столичных иконописцев объясняется, вероятно, тем, что Сийский подлинник формировался при участии тех северных художников, которые в течение XVII века постоянно вызывались в Москву для коллективных работ по царским заказам, например для росписи Успенского и Архангельского соборов. Именно таким путем — прямо либо косвенно — в собрание рисунков Сийского монастыря попал рисунок с иконы Богоматери, «которой образ писал Петр митрополит» и которая, как замечено на соответствующем листе подлинника, «стоит в соборной церкви Успения в Кремле» (LXXXVI). Отсюда, из Московского Кремля, идет и другой — в данном случае не иконописный, а иконно-портретный лист коллекции: с изображениями патриарха Никона и царя Алексея Михайловича (XLIII). Поскольку, однако, подлинник создавался в северном монастыре, в него постепенно включались изображения многочисленных северных святых, причем изображение основателя Сийского монастыря Антония дано сразу на нескольких листах.

        Ценнейшую, но в должной мере неоцененную до сих пор часть издания Сийского подлинника представляют иконографические пояснения Н. В. Покровского. Этот исследователь хорошо сознавал, с. 166
с. 167
¦
что подлинник типа Сийского не дает оснований судить о технике и «художественной отделке» икон. Его значение преимущественно иконографическое и историческое. По «образцам» Сийского подлинника можно изучать постепенное усложнение как старых, давно известных изображений, так и образование новых, чаще всего символических икон, когда последние стали даже приобретать характерные для переломной эпохи черты икон-картин, подобных, например, редко встречающейся композиции на тему «Гонение на церковь святую».

200Ныне в ГПБ, ОЛДП F° 88. См.:  Покровский Н. В. О Сийском иконописном подлиннике. — АИЗ, 1897, № 7–8, с. 257–258.

201 Покровский Н. В. Сийский иконописный подлинник, I. [СПб.], 1895 (= ПДП, CVI); II. [СПб.], 1896 (= ПДП, CXIII); III. [СПб.], 1897 (= ПДП, СХХII); IV. [СПб.], 1898 (= ПДП, CXXVI).

202Лицевой Сийской иконописный подлинник, 1. Приложение к  CVI выпуску «Памятников». [СПб.], 1894 (= издание ОЛДП, CVII); 2. [= Приложение к СХШ выпуску «Памятников»]. [СПб.], 1895 (= издание ОЛДП, CXI); 3. [= Приложение к СХХП выпуску «Памятников»]. [СПб.], 1896 (= издание ОЛДП, CXI); 4. [= Приложение к  CXXVI выпуску «Памятников»]. [СПб.], 1897 (= издание ОЛДП, CXII). В этом издании выпуски 2 и 3 имеют одинаковый номер серии: CXI.

        Издание Н. В. Покровского, несмотря на его полноту, имело все же предварительный, описательный характер. В будущем он предполагал посвятить Сийскому подлиннику специальное исследование и определить его значение в общей истории византийско-русской иконографии. Настоятельная необходимость капитального изучения русского подлинника ясно сознавалась и до Н. В. Покровского, о чем свидетельствует, например, обширное исследование Д. А. Григорова, о котором уже шла речь в начале этой главы. Однако никто из ученых не имел такой фундаментальной подготовки для выполнения поставленной задачи, как Н. В. Покровский, в лице которого исторические и богословские знания счастливо соединились с глубоким интересом к изобразительному искусству старины. В 1895 году Обществу любителей древней письменности стал известен еще один лицевой подлинник XVII века из Сийского монастыря203. Новая находка, казалось, должна была стимулировать разыскания Н. В, Покровского. Но этого не случилось, и задача научного издания русского иконописного подлинника осталась долгом ученых XIX века204.

203 Отчеты о заседаниях имп. Общества любителей древней письменности в 1895–1896 году. С приложениями. [СПб.], 1896 (= ПДП, СХХ), с. 17–18. Ныне этот подлинник в БАН (Арханг. 205). О первом и втором Сийских подлинниках см. также:  Симони П. К истории обихода книгописца, переплетчика и иконного писца при книжном и иконном строении. Материалы для истории техники книжного дела и иконописи, извлеченные из русских и сербских рукописей и других источников XV–XVIII столетий, вып. 1. Тексты и примечания I–XIX. С приложением XIV-ти таблиц снимков и рисунками в тексте. [СПб.], 1906 (= ПДПИ, CLXI), с. 169–216;  Кукушкина М. В. Монастырские библиотеки русского Севера. Очерки по истории книжной культуры XVI–XVII веков. Л., 1977, с. 111, 115 (под № 2 и 3), 118, 166–167;  Брюсова В. Г. Вирши Симону Ушакову. — Памятники культуры. Новые открытия. Ежегодник, 1977. М., 1977, с. 31–32.

204Из других исследований на тему об иконописном подлиннике упомянем еще два издания ОЛДП:  Иконописный подлинник краткой редакции. Сообщение кн. П. П. Вяземского. СПб., 1885 (= ПДП, [LVI]);  Симони П. К истории обихода книгописца, переплетчика и иконного писца... Материалы..., 1, с. 183–187 и 187–194.

        В начале своего существования Общество любителей древней письменности нередко писалось с прибавлением «и искусства». Но очень скоро это дополнение стушевалось, и официально оно было восстановлено много лет спустя: 13 ноября 1898 года205. Решение комитета Общества именовать его как «Общество любителей древней письменности и искусства» свидетельствовало прежде всего о том значительном месте, которое в текущей деятельности Общества и особенно в его публикациях заняли памятники древнерусской художественной культуры. Достаточно сказать, что именно в Обществе любителей древней письменности и как раз 13 ноября 1898 года Н. П. Кондаков произнес речь «О научных задачах изучения древнерусского искусства»206, которая способствовала переходу от любительства к его изучению как предмету искусства и науки.

        После смерти первого председателя Общества князя П. П. Вяземского заседания Общества, ранее проходившие в его доме на Почтамтской улице, были перенесены во дворец графа С. Д. Шереметева на Фонтанке. Сюда же был перемещен и музей Общества. Он состоял из четырех частей: собрания рукописей, библиотеки, собрания вещей и коллекции икон. При формировании музея с. 167
с. 168
¦
главное внимание уделялось, конечно, пополнению рукописного фонда. В разное время сюда вошли подлинные сокровища не только письменности, но и искусства, например лицевая Псалтирь 1397 года, написанная в Киеве207, или — в дополнение к Сийскому подлиннику — вся коллекция аналогичных рисунков и гравюр (около 5 тысяч листов), собиравшаяся Г. Д. Филимоновым, которая была подарена Обществу его вдовой, Н. Ф. Филимоновой208. Постепенно образовалась также коллекция икон, которые поступали как от частных лиц, так и от учреждений. Уже в конце 70-х годов Общество получило, например, десятки икон из архива Синода209, на складах которого находилось множество вещей из упраздненных монастырей и древности, отобранные после 1856 года у старообрядцев. Надо, впрочем, сказать, что поступавшие в Общество иконы никак не изучались и даже не расчищались210. Через сорок пять лет после основания Общества, в 1923 году, комиссия, назначенная для осмотра его музея, обнаружила во дворце С. Д. Шереметева большую комнату, стены которой были увешаны иконами еще в 70-х и 80-х годах XIX века, причем отдельные образцы были признаны очень ценными211. Тогда же началась постепенная передача коллекций Общества в государственные собрания: иконы поступили в Русский музей, а рукописи и книги в Публичную библиотеку. Общество любителей древней письменности и искусства выполнило свою историческую задачу. В новых условиях оно стало анахронизмом и в 1932 году было упразднено. с. 168
 
¦

207ГПБ, ОЛДП F° VI. Рукопись была куплена С. Д. Шереметевым у П. П. Вяземского и подарена Обществу в 1881 году. 224 листа (из 229) изданы литографическим способом: Лицевая Псалтирь 1397 года, принадлежащая Обществу любителей древней письменности [№ 1252, F° VI] (корректурные листы). СПб., 1890. Это незаконченное издание в серию нумерных изданий ОЛДП не вошло. См. новую публикацию: Вздорнов Г. Исследование о Киевской Псалтири. М., 1978; Киевская Псалтирь 1397 года из Государственной Публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде (ОЛДП, F° 6). М., 1978.

209 Памятники древней письменности. Протокол полугодового собрания Общества [любителей древней письменности] 16-го декабря 1878 г. СПб., 1879, [вып. I], с. 15–16; Протокол полугодового собрания Общества любителей древней письменности 7-го декабря 1879 года. —  ПДП, [VI]. СПб., 1880, вып. 1, с. 24–26 (перечень этих икон).

210Имеются, правда, краткие сведения о том, что в 1905 году Общество было озабочено плохим состоянием красочного слоя на собранных иконах и что для их осмотра было решено пригласить иконописца В. П. Гурьянова ( Отчеты о заседаниях Общества любителей древней письменности в 1904–1905 году. — ПДПИ, CLX. [СПб]., 1906, с. 6, 7).

211Архив Ленинградского отделения Института археологии Академии наук СССР, ф. 29, № 851, л. 1 – 3 об.



← Ctrl  пред. Содержание след.  Ctrl →


Главная | Библия | Галерея | Библиотека | Словарь | Ссылки | Разное | Форум | О проекте
Пишите postmaster@icon-art.info

Система Orphus Если вы обнаружили опечатку или ошибку, пожалуйста, выделите текст мышью и нажмите Ctrl+Enter. Сообщение об ошибке будет отправлено администратору сайта.

Для корректного отображения надписей на греческом и церковно-славянском языках установите на свой компьютер следующие шрифты: Irmologion [119 кб, сайт производителя], Izhitsa [56 кб] и Old Standard [304 кб, сайт производителя] (вместо последнего шрифта можно использовать шрифт Palatino Linotype, входящий в комплект поставки MS Office).

© Все авторские права сохранены. Полное или частичное копирование материалов в коммерческих целях запрещено.