▲ Наверх (Ctrl ↑)
ИСКОМОЕ.ru Расширенный поиск

Вздорнов Г. И.

История открытия и изучения русской средневековой живописи. XIX век


← Ctrl  пред. Содержание след.  Ctrl →

Глава четвертая. Сороковые годы: литераторы, палеологи, коллекционеры

Н. Д. Иванчин-Писарев и  С. П. Шевырев. — Историко-археологические труды И. М. Снегирева и  И. П. Сахарова. — Старообрядчество и его значение в сохранении памятников старины. — Беседы И. М. Снегирева с иконописцами и знатоками иконописи на Преображенском и Рогожском кладбищах. — Частные и общественные собрания икон. Способы их комплектования. — Московские моленные в характеристике Ф. И. Буслаева. — Коллекция А. Е. Сорокина. Классификация икон этой коллекции по заметкам собирателя. — Родовые коллекции. Иконы строгановской школы в собрании С. Г. Строганова. — Древлехранилище М. П. Погодина. — Д. А. Ровинский и его книга «Обозрение иконописания в России до конца XVII века»

     

Н. Д. Иванчин-Писарев и  С. П. Шевырев

       
 с. 47 
¦
Одновременно с официальными реставрациями памятников, которыми руководили правительство и церковь, древнерусская живопись сделалась предметом описания в общеобразовательной литературе и журналах патриотического направления. В сороковых годах появились и первые специальные труды об иконописи. Это время постепенного накопления знаний о старинном русском художестве1. И хотя до выделения этих знаний в особую научную дисциплину было еще далеко, именно в сороковых годах XIX века оформилось представление об иконах как о национальном искусстве, которое заслуживает глубокого и всестороннего исследования.

1 Для общего ознакомления см.: Кызласова И. Л. Из истории зарождения отечественной науки о древнерусском искусстве в первой половине XIX века. — Проблемы истории СССР, VI. М., 1977, с. 108–127. В статье учтены также и многие факты, о которых сообщается в трех предыдущих главах «Истории».

     Первые опыты освоения «иконописной» темы были сделаны, как это ни странно, литераторами и учеными-словесниками, а не археологами.

     Но в этом, однако, есть своя закономерность, поскольку предмет был новым, неизученным, необычным, а от писателя и журналиста не требовалось научной точности. Они мало заботились о необходимости определения школы, стиля и даты. Но их интересовали сюжет изображения, исторические обстоятельства возникновения или существования памятника, эпоха и люди.  с. 47 
 с. 48 
¦

     Старшим среди писателей, которые обратились к древнему русскому искусству как особой литературной теме, был Н. Д. Иванчин-Писарев (1790–1849)2. Он родился в дворянской семье в Москве и, обладая небольшим состоянием, которое давало ему возможность вести хотя и скромную, но безбедную жизнь, выбрал путь литератора-любителя. Его стихи, печатавшиеся в альманахах и журналах и выходившие отдельными сборниками, выдают своей мечтательной возвышенностью и вместе с тем неглубоким содержанием эпигона Н. М. Карамзина. Пример историографа и общий интерес образованной публики к прошлому вызвали у  Н. Д. Иванчина-Писарева и влечение к другому литературному жанру: краткому сентиментальному рассказу о памятниках отечественной древности. Так появились его небольшие книжечки «День в Троицкой лавре» (1840), «Вечер в Симонове» (1840), «Утро в Новоспасском» (1841), «Спасо-Андроников» (1842), «Прогулка по древнему Коломенскому уезду» (1844). Через год «Прогулка» была дополнена статьей «Еще несколько воспоминаний о коломенском пути и о самом городе», опубликованной в погодинском журнале «Москвитянин» (1845).

2 См. о нем: РБС, [т. 8]. Ибак — Ключарев. СПб., 1897, с. 34–36; Письма Н. Д. Иванчина-Писарева к  И. М. Снегиреву. С предисловием и примечаниями Б. Л. Модзалевского. СПб., 1902 (= Известия ОРЯС, т. VII, кн. 4), с. 1–8.

     Книга и статья Н. Д. Иванчина-Писарева о Коломне и ее окрестностях написаны обстоятельно, с ясным пониманием значения истории для развития и поддержания национального самосознания. «Каждый город, каждое село, — утверждает автор, — должны иметь свои воспоминания, свои памятники; в противном случае мы навсегда разрушим их действие: и здесь, и там они уже не будут близкими сердцу; умилительные же молвы старцев-земляков при указании на них другому поколению питают набожность и любовь к родине. ...Не всякий может непосредственно исполняться духом высшего патриотизма; но я ручаюсь, — продолжает он, — в этом чувстве за того, кто имеет свои местные привязанности, не равнодушен не только к предметам столь важным, но даже и к мелочам своего минувшего»3.

3 Иванчин-Писарев Н. Прогулка по древнему Коломенскому уезду. М., 1844, с. 145.

     Наряду с описаниями исторических местностей и гражданских памятников в сочинениях Н. Д. Иванчина-Писарева мы находим десятки страниц, которые посвящены церковным древностям. При этом автор обнаруживает редкое для своего времени понимание ценности живописи, не подвергавшейся записям и чинкам. «Живописать и поновлять, — говорит он, — суть два искусства различные»4. Поновители вызывают у него отрицательное отношение. Вот рассказ Н. Д. Иванчина-Писарева о посещении им Воскресенской церкви XVI века в селе Городня близ Коломны, принадлежавшем в старину князю Я. Н. Одоевскому. «Я спросил, — сообщает он, — где же образ греческого письма Иоанна Милостивого, за которым, говорят, этот боярин сам ездил в Александрию?» — Мне отвечали с равнодушием, которое меня ужаснуло: «вчерашний день его отвезли в Москву переписывать»5.

4 Иванчин-Писарев Н. Вечер в Симонове. М., 1840, с. 90, примеч.
5 Иванчин-Писарев Н. Прогулка по древнему Коломенскому уезду, с. 62, см. также с. 46, 47 и 151.

       с. 48 
 с. 49 
¦
Но было бы ошибкой думать, что автор обладал при этом столь тонкими и точными познаниями в области иконописи, что мог различить записанную вещь от незаписанной. Мы сталкиваемся здесь прежде всего с литературной аффектацией, с лирико-патриотическими чувствами. Вот его суждение об одной из икон Николо-Угрешского монастыря под Москвой, изображавшей Предтечу в пустыне: «Я долго стоял пред этою иконою, изумляясь характеру пророчества, который дан художником лицу... Иоанна, а притом и некоторой свежести колорита, несмотря на истечение, вероятно, более полутысячи лет»6. Кто имел дело с древнерусской живописью, знает, что «свежесть колорита» иконы, покрытой олифой, утрачивается уже через несколько десятков лет. Что же говорить об иконах, существующих «более полутысячи лет»? Ту же странную смесь учености и литературной необязательности мы находим и в кратком отрывке об иконах, найденных Н. Д. Иванчиным-Писаревым в церкви Зачатия св. Анны в коломенском кремле и приписанных им Андрею Рублеву. «О последних я заключил так, — говорит он, — помня стиль и отделку этого славного иконописца, коего образцы в весьма малом числе сохранились от времени, пожаров и поновлений. Он едва ли не один в то время умел соединить мысль и чувство, приличное моменту, в самых мелких, почти миниатюрных изображениях, коими он украшал иконы с житием»7. Зная теперь подлинные произведения Рублева и его школы (среди которых нет ни одной житийной иконы), не трудно понять, что Н. Д. Иванчин-Писарев описал иконы XVI или даже XVII века.

6 Иванчин-Писарев Н. Еще несколько воспоминаний о коломенском пути и о самом городе. — Москвитянин, 1845, № 3, «Материалы для русской истории», с. 8.
7 Иванчин-Писарев Н. Прогулка по древнему Коломенскому уезду, с. 150, примечание. Здесь кстати заметить, что Н. Д. Иванчин-Писарев был, кажется, первым, кто отождествил «Троицу» Андрея Рублева с иконой, упомянутой в Житии Никона, который заказал ее «в похвалу» Сергию Радонежскому. См.: Иванчин-Писарев Н. День в Троицкой лавре. М., 1840, с. 21–22.

     Аналогичное восприятие предмета и близкую манеру изложения мы находим также у  С. П. Шевырева (1806–1864) — известного в середине XIX века московского профессора русской словесности8. Университетскую кафедру он получил при поддержке С. С. Уварова, который обратил внимание на верноподданнические настроения С. П. Шевырева и сумел направить его творческую деятельность в русло официальной народности. Симпатизируя славянофилам, но не обладая мерой и тактом, С. П. Шевырев довел до абсурда противопоставление России Западу. Россия представлялась ему идеалом нравственного совершенства, а Запад разлагающимся трупом, опасным даже для дыхания. Видный и умный общественный деятель середины века А. В. Никитенко в 1848 году кратко и точно выразил это направление казенной журналистики и казенного университетского преподавания: «Теперь в моде патриотизм, отвергающий все европейское, не исключая науки и искусства, и уверяющий, что Россия столь благословенна Богом, что проживет одним православием... Они, — продолжал он, подразумевая профессоров типа С. П. Шевырева, — точно не знают, какою вонью пропахла православная Византия... Видно по всему, что дело Петра Великого имеет и теперь врагов не менее, чем во времена раскольничьих и стрелецких бунтов»9. По иронии судьбы последние годы жизни С. П. Шевырев  с. 49 
 с. 50 
¦
провел как раз на Западе. Вследствие дикой ссоры и драки, затеянных на заседании совета Московского художественного общества с графом В. А. Бобринским, который был заподозрен им в недостатке патриотизма, С. П. Шевырев был уволен из университета, а через несколько лет выехал за границу и умер в Париже.

8 См. о нем: Биографический словарь профессоров и преподавателей имп. Московского университета, II. М., 1855, с. 602–624; Погодин М. Воспоминание о Степане Петровиче Шевыреве. — ЖМНП, 1869, февраль, с. 395–452; Сочинения Н. С. Тихонравова, т. III, ч. 2. Москва, 1898, с. 220–229; Московский университет в воспоминаниях А. Н. Афанасьева. 1843–1849 гг. — PC, 1886, август, с. 368–371; РБС, [т. 23]. Шебанов — Шютц. СПб., 1911, с. 19–29; Записки Сергея Михайловича Соловьева. Пг., [1915], с. 47; Славяноведение в дореволюционной России. Биобиблиографический словарь. М., 1979, с. 369–370 (статья А. А. Илюшина и  Е. А. Маймина).
9 Никитенко А. В. Дневник, т. 1. 1826–1857. М., 1955, с. 317–318.

     В 1847 году С. П. Шевырев предпринял летнее путешествие из Москвы в Кирилло-Белозерский монастырь, описанное им в двух частях, изданных три года спустя. Литературный жанр ученого путешествия по-прежнему был в моде, и книга С. П. Шевырева наряду с «Прогулками» Н. Д. Иванчина-Писарева и аналогичными, хотя и более легковесными статьями М. П. Погодина, печатавшимися в журналах, является характерным образцом этого жанра. С. П. Шевырев побывал в Пушкине, Троице-Сергиевой лавре, Александровой слободе и Вологде, а на обратном пути из Кириллова — в Белозерске, Череповце, Рыбинске и Твери. Форма дневника с подробными сведениями об остановках в наиболее примечательных местах давала ему повод сообщать обо всем: о городах и расположенных между ними селах, об усадьбах и монастырях, об иконах и рукописях, о явлениях природы и людях. Рассказы о церковных древностях заметно выделяются своей обстоятельностью и встречаются столь же часто, как описания погоды и природы. Особое внимание автора привлекали иконы, характеристика которых отличается, однако, той же неопределенностью, как и у  Н. Д. Иванчина-Писарева. «Письмо византийское, превосходное, — восторгается С. П. Шевырев «Троицей» Андрея Рублева в Троицкой лавре. — Необычайная красота и грация разлиты по этим лицам, чисто греческим. Очертания лиц, глаз и волос имеют волнистое движение. Все три ангела с любовью склоняют друг к другу головы и составляют как бы одно нераздельное целое, выражая тем символически мысль о любвеобильном единении лиц пресвятыя Троицы»10. О другой известной иконе XV века — портрете Кирилла Белозерского из Кирилло-Белозерского монастыря — замечено, что святой имеет «величаво-спокойные и многодумные черты»11.

10 Поездка в Кирилло-Белозерский монастырь. Вакационные дни профессора С. Шевырева в 1847 году, ч. 1. М., 1850, с. 13.
11 Там же, ч. 2. М., 1850, с. 13.

     И «Троица» и портрет Кирилла находились в середине XIX века под записями, причем позднейшая живопись второй иконы была антихудожественной, что, кстати, ясно видно и на приложенном к сочинению С. П. Шевырева литографическом снимке с этого произведения. Понимал ли С. П. Шевырев, что он описывает не первоначальную живопись? Вероятно, понимал: его книга содержит немало страниц, где специально отмечены (и даже воспроизведены) незаписанные либо недавно открытые иконы12. Но удивительно, что и описание подлинной живописи сделано теми же словами, которыми он воспользовался для характеристики рублевской «Троицы», а об открытых иконах — в Троице-Сергиевой лавре и тверском соборе — он только кратко упоминает, не описывая их. Автор как бы уклоняется от выяснения вопроса, чем отличаются  с. 50 
 с. 51 
¦
древняя живопись и ее поновления. Если в новейших записях сохраняются прежние линии и соотношения основных красок, он воспринимает такие иконы как подлинные либо приближающиеся к подлинным. Очевидно, что его восприятие древнерусской живописи является не только любительским, но и ограниченным. Он видит не живопись, а тип и сюжет, и его описания основаны в действительности не на художественности оригинала, а на привлекательных чертах иконографического образца.

12 Там же, ч. 1, с. 14, 41, 51–52, 124–125; ч. 2, с. 127.
Историко-археологические труды И. М. Снегирева и  И. П. Сахарова

     Сто лет назад историк-биограф и источниковед Н. П. Барсуков напечатал в журнале «Древняя и новая Россия» небольшой очерк под названием «Русские палеологи сороковых годов»13. Речь шла, в частности, об И. П. Сахарове. Ни в одном из новейших словарей русского языка мы не найдем слова «палеолог», но не трудно догадаться, что так названы люди, посвятившие себя изучению старины. В середине XIX века наука о русских древностях была еще слабо дифференцирована и термин «палеологи» удачно указывал на широту интересов И. П. Сахарова и его современников.

13 Барсуков Н. Русские палеологи сороковых годов. — Древняя и новая Россия, 1880, февраль, с. 259–290, март, с. 517–551, апрель, с. 727–757.

     Образцовый тип палеолога — Иван Михайлович Снегирев (1793–1868)14. Для него исторические памятники — это не литературный материал, призванный удовлетворять романтические запросы читателя, а предмет научного изучения. При этом он пополнял свои археологические наблюдения не от случая к случаю, а ежедневно и даже, можно сказать, ежечасно. В течение многих лет он совершал неустанные прогулки по Москве — этой подлинной хранительнице допетровской старины. Москва была для него неисчерпаемым источником разнообразных сведений в области истории, археологии, фольклора, искусства и быта15. Топография и церковная история Москвы были изучены им так основательно, что вся последующая наука о московских древностях в значительной мере опиралась на труды И. М. Снегирева. «Никто из ученых не знал так хорошо, как он, все урочища древней столицы, — писал о  И. М. Снегиреве Ф. И. Буслаев после его смерти, — никто больше его не исходил и не исследовал до малейших подробностей московские церкви, монастыри и другие остатки московской старины, никто больше его не знал столько разных сказаний и анекдотов, связанных с разными местностями и памятниками древней столицы. Это был самый опытный, самый бывалый путеводитель по Москве»16. Замечательно при этом, что, как и другие палеологи 40-х годов, И. М. Снегирев не был историком и археологом по служебному положению. Хлеб насущный он зарабатывал сначала лекциями на кафедре римской словесности в университете, а затем состоял в должности московского цензора. В 1855 году за разрешение к печати статьи о  Н. И. Новикове И. М. Снегирев был уволен от цензорства, постепенно обнищал, переехал в Петербург и умер в больнице.

14 См. о нем: Биографический словарь профессоров и преподавателей имп. Московского университета, ч. II, с. 423–427; Буслаев Ф. Иван Михайлович Снегирев (1793–1868). — Московские университетские известия, 1869, № 1, с. 56–62; Иван Михайлович Снегирев. Биографический очерк. Сост. А. Ивановский. СПб., 1871; Пыпин А. Н. История русской этнографии, т. I. СПб., 1890, с. 316–329; РБС, [т. 19]. Смеловский — Суворина. СПб., 1909, с. 7–11; Славяноведение в дореволюционной России. Биобиблиографический словарь, с. 310–311.
15 Устному народному творчеству, народному быту и искусству посвящены, в частности, такие труды И. М. Снегирева, как «Русские в своих пословицах» (1831–1834), «Русские простонародные праздники и суеверные обряды» (1837–1839), «Лубочные картинки» (1844, 1861), «Русские народные пословицы и притчи» (1848) и «Новый сборник русских пословиц» (1857). Из огромного числа книг о Москве и московских либо подмосковных церквах и монастырях выделяется капитальное двухтомное описание Москвы: Снегирев И. М. Москва. Подробное историческое и археологическое описание города, I–II. М., 1865–1873.
16 Буслаев Ф. Иван Михайлович Снегирев (1793–1868), с. 57.

     Первую значительную работу о русской живописи И. М. Снегирев подготовил в 1834 году. Это была обширная и насыщенная  с. 51 
 с. 52 
¦
общими суждениями статья об исторических отношениях греческого, византийского и русского искусства17. Затем последовала глава об иконах в обозрении московских древностей, которое издавалось отдельными выпусками в 1842–1845 годах и составило после завершения работы один большой, насыщенный иллюстрациями том. В 1848 году появилась также специальная книжечка И. М. Снегирева «О значении отечественной иконописи», оформленная в виде нескольких писем к молодому графу А. С. Уварову, сыну министра народного просвещения, который на одном из московских вечеров спрашивал И. М. Снегирева об иконах. Еще через год вышел первый том официального издания «Древности Российского государства», где была напечатана статья, которая является как бы обобщением историко-теоретических суждений И. М. Снегирева о русской живописи. Все вместе это дает полное представление о взглядах И. М. Снегирева на интересующий нас предмет.

17 Снегирев [И. М.] О стиле византийского художества, особенно ваяния и живописи, в отношении к русскому. — Ученые записки имп. Московского университета, ч. VI. М., 1834, с. 273–286 и 418–449.

     Для И. М. Снегирева ясно, что иконы не только церковная святыня, но и существенный источник разнообразных познаний человека об историческом прошлом России18. Это прежде всего художественные произведения, которые могут служить свидетельством о состоянии искусства в средние века. Поскольку многие иконы создавались по случаю каких-либо событий или связаны с жизнью видных государственных и церковных деятелей, они имеют и историческое значение — как вещественные памятки об этих событиях и людях. Но они обладают еще и археологической ценностью: на иконах исследователь может найти изображения городов, церквей и монастырей или одежды и утвари, которые он использует на равных правах с другими источниками для изучения древностей и быта русского народа. «Присовокупите к тому, — писал также И. М. Снегирев в другой работе об иконах19, — загадочный символизм художества, коим нередко запечатлевались на Руси памятники искусства: давая пищу уму и воображению, он вводит нас в область духа, знакомит нас с воззрениями и понятиями предков».

18 Снегирев И. М. О значении отечественной иконописи. Письма к графу А. С. Уварову. СПб., 1848 (оттиск статьи, напечатанной в «Записках археологическо-нумизматического общества в Санктпетербурге», III. СПб., 1848), с. 1–8.
19 Памятники древнего художества в России. Изд. А. А. Мартынова. Текст И. М. Снегирева, тетрадь первая. М., 1850, введение.

     Русская средневековая живопись воспринимается И. М. Снегиревым как живое, развивающееся искусство, и это является особенностью его высказываний об иконах. История иконописного художества — это история его зарождения, расцвета и умирания, это мастерские и школы, выдающиеся живописцы и стилистические направления. Начало и первые самостоятельные опыты русского иконописания тесно связаны с византийской школой. Она дала русским художникам иконографические образцы, технические навыки и понятия о красоте. Содержание искусства остается неизменным, но его внешние признаки меняются в зависимости от времени и места иконописного творчества. Зародившись, подобно государственности и церкви, на юге, иконописание постепенно распространилось на север и северо-восток, где образовались различные стили, или, как это было принято говорить в XIX веке, «пошибы»:  с. 52 
 с. 53 
¦
новгородский, московский, суздальский20. И не только в станковой живописи — собственно в иконах, — но и в стенной живописи, и в иллюстрациях к рукописным книгам.

20 Снегирев И. М. О значении отечественной иконописи, с. 16–17.

     Несмотря, однако, на кажущееся сходство взглядов И. М. Снегирева с основными положениями, принятыми современной наукой о древнерусской живописи, они очень далеки от наших представлений. Устанавливая факт существования основных школ иконописания — новгородской, московской, строгановской, которые были известны не теоретически, а по многочисленным памятникам, — И. М. Снегирев выражает мнение, что каждая из них существовала длительное время, но не синхронно, а последовательно: новгородская школа уступает место московской, московская — строгановской. Новгородская школа восходит прямо к византийской. Поэтому новгородскую живопись определяли как разновидность греческой, а не как самостоятельную школу. Первая по-настоящему национальная и наиболее известная русская художественная школа — московская. Она возникла только при Иване Грозном, в XVI веке. Московские иконы отличаются светлым колоритом, цветными пробелами и «умильностью в выражении лиц, тогда как на новгородских образах заметно более суровости и строгости в лицах»21. Эпоха существования московской школы является одновременно эпохой зарождения других школ: фряжской и строгановской. Фряжская школа возникла как результат эмиграции греческих художников сначала в Италию, а затем в Москву. Это, следовательно, византийский стиль с примесью итальянского и московского. В конце XVI века на севере — в Сольвычегодске — образовалась строгановская школа, образцы которой особенно ценились за тонкость письма и украшений. В XVII веке строгановская школа постепенно «уклонилась» от греческих оригиналов и в приемах изображения стала обнаруживать сходство с фряжской школой. Наконец, после Петра развилось суздальское иконописание, название которого, вопреки слову «суздальское», означает живопись не города Суздаля, а крестьянских сел Мстёры, Холуя и Палеха, расположенных на территории древней Суздальской области.

21 Снегирев И. Памятники московской древности с присовокуплением очерка монументальной истории Москвы. М., 1842–1845, с. XXXVI; Древности Российского государства, отд. I. Св. иконы, кресты, утварь храмовая и облачения сана духовного. М., 1849, с. XXXIV.

     Общие суждения о школах и стилях И. М. Снегирев охотно подкрепляет сообщениями о художниках и заказчиках. На первый план он помещает Рублева, имя и творчество которого уже тогда олицетворяли собой наиболее замечательные достижения русского иконописания в целом. Труды ученых прошлого века, в частности «Прогулки» Н. Д. Иванчина-Писарева, пестрят сообщениями об иконах Рублева, и неискушенный читатель может поверить, что сто лет назад произведения этого мастера исчислялись десятками и находились решительно во всех церковных собраниях и у всех уважающих себя коллекционеров. И. М. Снегирев поясняет, однако, что «под именем Рублевых» в его время были известны иконы, написанные как самим Рублевым, так и его учениками и даже  с. 53 
 с. 54 
¦
подражателями22. Это означает, что рублевскими назывались иконы московского происхождения XV–XVI веков, которые повторяли излюбленные Рублевым типы Богоматери Владимирской или Христа Спасителя. Впервые в научной литературе И. М. Снегирев сообщает и о стилистических признаках таких икон: «Рисунок в них строгий и отчетливый, раскраска хотя плотная, но плавкая и тонкая, или, как говорят иконники, облачная; ...на сильных местах лиц вохра не нанесена белилами, но оне пущены в тонкую тень»23. Сведения о других мастерах менее подробны, но по числу названных имен труды И. М. Снегирева оставляют далеко позади писания прочих палеологов 40-х годов.

22 Снегирев И. Памятники московской древности с присовокуплением очерка монументальной истории Москвы, с. XXII; Его же. О значении отечественной иконописи, с. 19; Древности Российского государства, отд. I, с. XXVIII.
23 Снегирев И. М. О значении отечественной иконописи, с. 19; Древности Российского государства, отд. I, с. XXIX.

     Таковы в общих чертах представления И. М. Снегирева о русской средневековой живописи. Это первая попытка разобраться в огромном художественном материале, классифицировать его по эпохам и школам, причем И. М. Снегирев сознавал, что он имеет дело с записанными либо сильно изменившимися от времени иконами, «ибо, — говорит он, — нельзя думать, чтобы оне писаны были так темно, как ныне нам кажутся»24. К сожалению, пересказ упрощает и вместе с тем делает более ясной ту странную и пеструю картину фактов, предположений и даже явных домыслов, которая вырисовывается при чтении статей и книг И. М. Снегирева. Его терминология неустойчива и наряду с обозначением «школа» используются названия «письмо», «стиль» и — особенно часто — уродливое словечко «пошиб», равнозначное «манере», «школе» и «стилю». Автор часто высказывает путаные и даже противоречивые мысли. В «Древностях» черным по белому напечатано, что московская школа появилась в XVI веке, хотя несколькими страницами раньше косвенно утверждалось, что она существовала и в XIV столетии25. Остаются неясными его понимание корсунского стиля и оценка суздальской живописи. М. П. Погодин, близко знавший И. М. Снегирева как человека и исследователя, охарактеризовал его следующим образом: «Снегирев имел обширные познания, был очень начитан, любил археологические занятия и изыскания, умел искать, расспрашивать и записывать — был, что называется, охотник в полном смысле этого слова. Сочинением всех... книг и описаний он оказал важные услуги отечественной науке и сообщил много сведений новых, но ему недоставало отчетливости и точности, он не обладал чувством верной критики и не имел способности отличать важное от неважного. Мысли приходили к нему в голову как будто врозь, без связи, и потому вы видите часто совершенную нескладицу в его периодах. ...Он часто запутывается и запутывает читателя, даже иногда как будто с умыслом, по особенному складу ума: ему как будто приятнее бывает туман, чем свет. К десяти верным сведениям он приложит непременно с ветру одиннадцатое неверное, и вы затруднитесь разобрать, которое же из одиннадцати известий никуда не годится. По этой причине многочисленными сочинениями и   с. 54 
 с. 55 
¦
разысканиями Снегирева должно пользоваться как богатым материалом, но с особенной осторожностью и не употреблять его показаний без проверки»26.

24 Снегирев И. М. О значении отечественной иконописи, с. 15.
25 Древности Российского государства, отд. I, с. XXXIV и XXVIII.
26 Погодин М. П. Судьбы археологии в России. — Труды I АС в Москве, 1869, т. I. М., 1871, с. 25–26 (перепечатано в кн.: Погодин М. П. Сочинения, т. III. Речи. 1830–1872. М., 1872, с. 504–505). См. также аналогичные замечания у  И. Е. Забелина: Забелин И. Опыты изучения русских древностей и истории, ч. II. М., 1873, с. 119–122.

     Еще один палеолог — И. П. Сахаров. Как и  И. М. Снегирев, он стремился к познанию не единичного и случайного, а к овладению наукой о русских древностях в целом. Но его страсть к накоплению фактов нередко заслоняла их исследование, и вся деятельность И. П. Сахарова представляется прежде всего как неустанная работа собирателя, классификатора и издателя.

     Иван Петрович Сахаров (1807–1863)27 родился в Туле в семье священника. Окончив местную духовную семинарию, он, однако, не пошел по стопам отца, а поступил на медицинский факультет Московского университета и затем переехал в Петербург, где долгое время служил штатным врачом при почтовом департаменте Министерства внутренних дел. Но подлинные интересы дипломированного врача сосредоточились не в области медицины, а в области истории. Как и для других молодых ученых его поколения, решающим толчком в пробуждении этих интересов послужило чтение Н. М. Карамзина. Еще до университета И. П. Сахаров пешком обошел Тульскую, Орловскую, Рязанскую, Калужскую и Московскую губернии, где осмотрел множество разнообразных памятников старины и прослушал тысячи песен, сказок, былин, преданий. Не будучи аристократом, он легко сходился с простым народом. Как сыну священника и семинаристу ему были открыты и все церковные собрания, а также церковные архивы. В короткий срок И. П. Сахаров накопил огромный материал, который он постепенно публиковал затем в отдельных книгах и периодических изданиях.

27 См. с нем: Срезневский И. Воспоминания об И. П. Сахарове. — Записки имп. Академии наук, т. IV, кн. 2. СПб., 1864, раздел «Приложения к протоколам», с. 239–244; Барсуков Н. Русские палеологи сороковых годов, с. 262–265; Пыпин А. Н. История русской этнографии, т. I, с. 276–313; Веселовский Н. И. История имп. Русского археологического общества за первое пятидесятилетие его существования. 1846–1896. СПб., 1900, с. 62–63. Наиболее существенный биографический материал об И. П. Сахарове собран после его смерти П. И. Савваитовым. Это «Мои воспоминания» И. П. Сахарова, перечень его сочинений и изданий, «Записки И. П. Сахарова» и официальные документы, относящиеся к его служебной карьере. См.: Для биографии И. П. Сахарова. Сообщено П. И. Савваитовым. — РА, 1873, кн. 1, стб. 897–1017; РБС, [т. 18]. Сабанеев — Смыслов. СПб., 1904, с. 211–216 (статья Е. Тарасова).

     Определяющими чертами мировоззрения И. П. Сахарова являются безграничное восхваление русского народа и столь же безграничная ненависть ко всем иностранцам, которая приобретает в его высказываниях не только шовинистическую, как у  С. П. Шевырева, но даже и патологическую окраску. «Благодарю Господа, — писал он, — что над моею головою не работала ни одна французская тварь. Горжусь, что вокруг меня не было ни одного немецкого бродяги. Я не преклонялся ни пред одним сапожником-французом и не принимал от него наставлений... как ненавидеть родину, как расточать достояние отцов и дедов. ...Меня не морочили они лучшим вкусом к изящному, понятиями о высоком и прекрасном, существующим будто [бы] исключительно в Германии и Франции»28. Этой безотчетной злобой к иностранцам пропитана каждая страница его воспоминаний. «Ходя по селам и деревням, — сообщал И. П. Сахаров, — я вглядывался во все сословия, прислушивался к чудной русской речи, собирал предания давно забытой старины и не верил своим глазам: тот ли это исторический народ, которого дерзают презирать заморские бродяги»29. Народ в изображении И. П. Сахарова наделяется только положительными качествами: он живет по-старине, у него  с. 55 
 с. 56 
¦
неиспорченные нравы, он набожен и благочестив, предан царю и православной церкви. Такой взгляд на многомиллионную крестьянскую массу и мелкое городское население Российской империи в точности соответствовал официальной доктрине правительства и нисколько неудивительно, что мы находим у  И. П. Сахарова бесчисленные панегирики Николаю I. «Русская народность, — заявлял И. П. Сахаров, — смело и торжественно провозглашается в России. Император Николай Павлович ни мало не усумнился принять нашу народность под свою защиту и сделать ее символом министерства народного просвещения. Он ясно разгадал грядущую славу России; он один понял назначение Русской земли. Бродя по России, собирая предания, я не предчувствовал тогда, что наша родная народность может так скоро огласиться и быть мерилом оценки старой русской жизни и нового европейского образования»30.

28 Для биографии И. П. Сахарова. Сообщено П. И. Савваитовым, стб. 906.
29 Там же, стб. 909.
30 Там же, стб. 910.

     Правительство обратило на И. П. Сахарова «живительный взор благоволения», и с 1836 года, уже имея опыт подготовки мелких статей, он начинает выпускать свои капитальные труды: «Сказания русского народа» (в трех частях, 1836–1837), «Путешествия русских людей» (в двух частях, 1837), «Песни русского народа» (в пяти частях, 1838–1839), «Записки русских людей» (1841), «Русские народные сказки» (1841). Каждый из этих сборников содержал множество новых либо забытых, малоизвестных материалов, ярко и с разных сторон освещавших духовную жизнь и быт русского народа с древнейших времен до середины XIX века. Слабые и сентиментальные представления о народе, свойственные предшественникам И. П. Сахарова, получили в этих книгах конкретный и как бы осязательный облик. Все это было так свежо и вследствие общественных ожиданий так вовремя и кстати, что И. П. Сахаров сделался одной из наиболее популярных фигур в научно-археологических и литературных кругах. Сильное впечатление произвели также его заявления об еще более обширных и важных будущих исследованиях и публикациях. В предисловии ко второму изданию «Сказаний», которые оценивались особенно высоко, И. П. Сахаров сообщил, что полная публикация имеющегося у него материала на эту тему будет состоять из тридцати книг в семи томах. На первых порах мало кто замечал сумбур и даже явные несообразности в изданиях И. П. Сахарова. Лишь позднейшая критика31 показала, что в них виден не столько живой и критический ум специально подготовленного ученого, сколько энергия и честолюбие самородка и самоучки, склонного при этом к преувеличениям и даже — в отдельных случаях — к приукрашиванию и фальсификации сообщаемых фактов.

31 См., в частности, суровый отзыв И. Е. Забелина о сочинении И. П. Сахарова «Обозрение русской археологии»: Забелин И. Опыты изучения русских древностей и истории, ч. II, с. 79–106.

     Наряду с историческими и фольклорными сборниками И. П. Сахаров опубликовал «Исследования о русском иконописании». Они вышли в двух книгах в 1849 году32 и сразу возбудили живой интерес у любителей русской старины. Тираж первой книги — 600 экземпляров — оказался недостаточным, и вторая книга, изданная  с. 56 
 с. 57 
¦
несколько позже, была напечатана тиражом в 2000 экземпляров. Второе издание первой книги в 1850 году вышло тиражом 1400 экземпляров и, следовательно, восполнило недостающее число экземпляров этой книги в издании 1849 года до числа экземпляров второй33. Весь тираж был скоро раскуплен, а  И. П. Сахаров признан лучшим знатоком не только фольклора, но и старинной русской живописи.

32 Сахаров И. Исследования о русской иконописании, кн. 1–2. СПб., 1849.
33 См. сведения об этом: Для биографии И. П. Сахарова. Сообщено П. И. Савваитовым, стб. 938, 939 (из перечня сочинений и изданий).

     В «Исследованиях» мы находим точное и аргументированное мнение о необходимости истории русского иконописания. Мастера, их произведения, события художественной жизни и литература, связанная с теорией и практикой живописи, должны стать материалом для этой истории. И. П. Сахаров намечает конкретную программу исследований. Это издание иконописного подлинника, составление биографий художников, учет и описание византийских и русских икон и иллюстраций в рукописных книгах, обзор старой и новой литературы и письменных источников по иконописанию, исследование техники иконописи и, наконец, изучение стенной живописи. При этом правильно выделены пункты, касающиеся издания толковых лицевых подлинников, описания икон и миниатюр. Все намеченные работы И. П. Сахаров предполагал опубликовать как специальные монографии. В качестве образца издания подлинника в первой книге своего труда он поместил замечания о подлиннике и текст толкового подлинника на сентябрь в двух редакциях, каждая из которых дана в свою очередь по нескольким спискам.

     Ядро второй книги «Исследований» образуют обширные замечания И. П. Сахарова о художественных школах. Это несомненное достоинство труда И. П. Сахарова, так как классификация икон по стилю и школам является существенной предварительной работой при изучении древнерусской живописи. Предисловие служит введением в поставленную тему и одновременно поясняет, что интерес к отечественным древностям возник как отталкивание от «пустоты Запада». Далее автор упоминает о знатоках и любителях, которые, по его уверению, могут войти в состязание с лучшими европейскими учеными. «Поверяйте их слова, — советует И. П. Сахаров, — изучением и наблюдениями, и вы увидите истину».

     Приступая к изложению теории школ, И. П. Сахаров выражает свое несогласие с предшественниками. Мнение Н. Д. Иванчина-Писарева, который насчитывал только три школы — византийско-русскую, суздальскую и новгородскую, — «так тесно, что оно не обнимает всего значения нашего иконописания». И. М. Снегирев писал уже о шести школах (византийской, корсунской, новгородской, московской, фряжской и строгановской), но, как верно заявляет И. П. Сахаров, здесь выпущена киевская школа, «где впервые образовалось русское иконописание», и допущена никогда не существовавшая корсунская школа. Перечень школ у  И. П. Сахарова несравненно более полон и точен. Он насчитывает восемь школ: византийскую, киевскую, новгородскую, московскую, устюжскую,  с. 57 
 с. 58 
¦
строгановскую, фряжскую и суздальскую34. Они даны в хронологической последовательности и, начинаясь с нерусской, но чрезвычайно важной для истории русской средневековой живописи византийской школы, завершаются таким пережитком старого искусства, как суздальская школа, то есть мастерскими Холуя, Палеха и Мстёры XVIII и XIX веков.

34 Сахаров И. Исследования о русском иконописании, кн. 2, с. 8.

     Общие суждения второй книги о школах подкреплены специальным этюдом о византийской школе. Это как бы эталон для характеристики всех других школ. Произведения византийской живописи разделены по их видам на иконы, фрески, мозаики и иллюстрации в рукописях. Иконы описаны особенно тщательно. Немалую ценность — даже в наше время — представляет перечень византийских икон, находящихся в России, где И. П. Сахаров называет около 40 известных ему памятников, поясняя их летописными, житийными и другими литературными данными либо собственными наблюдениями. Но наряду с верными замечаниями о византийской живописи текст И. П. Сахарова изобилует формулировками, которые сохраняют лишь видимость научного сообщения. Стилистические признаки византийских икон перечислены в 23 пунктах (!)35, что могло бы составить честь и современному эрудированному ученому, если бы многие из них не страдали крайней неопределенностью. «Всеобщее отчуждение прихотливых требований изменчивой человеческой природы и все основано на законных правилах и условиях», «библейское очертание лиц выразилось в круглоте, только доступной одному древнему миру», — такими и подобными им определениями стиля византийского иконописания насыщены страницы об иконах. Следует, однако, заметить, что И. П. Сахаров понимал предварительный характер своих заметок36. В его время византийская живопись ценилась невысоко, и в ответ на слова ее порицателей, которые указывали на недостаток перспективы, на отсутствие чередования планов, на блеск золота и на яркость либо, наоборот, темноту ликов, И. П. Сахаров заявлял: «Не принимаем ли мы иногда жалкое поновление сельского маляра за творческое создание художника?» Так оно, конечно, и было в действительности, и сам И. П. Сахаров чаще всего заблуждался в своих суждениях об истинном облике древнерусской живописи. В кратком разделе второй книги «Исследований» мы читаем: «Изображения сии сохранились без поновлений и других своевольных изменений наших доморощенных маляров». А вслед за этим — при словах о необходимости изучать русские иллюстрации в сравнении с византийскими — указано как на образцы подлинной живописи на миниатюры Холмского Евангелия XIV века из бывшего собрания Н. П. Румянцева (ГБЛ, ф. 256, № 106), исполненные, однако, вопреки мнению И. П. Сахарова, не в XIV веке, а в  XVI или XVII веках, и не русским, а украинским художником, который широко использовал декоративные мотивы западноевропейского происхождения. И таких ошибок у   с. 58 
 с. 59 
¦
И. П. Сахарова и особенно у других авторов, писавших в его время об иконах, очень и очень много.

35 Там же, с. 16–18.
36 По свидетельству одного из родственников И. П. Сахарова, он незадолго до смерти пересмотрел и дополнил свою работу об иконописи (Барсуков Н. Русские палеологи сороковых годов, с. 264).

     Вторая книга «Исследований» И. П. Сахарова дополнена несколькими приложениями. Немало ценных сведений можно извлечь из «Программы технического учения иконописания», где наряду с практическими советами по обучению иконописцев содержались и правила возобновления древних икон37. «Возобновление» у  И. П. Сахарова означает не записывание первоначальной живописи, но ее восстановление: снятие олифы и записей и последующее восполнение попорченных мест «согласно с древним письмом и оригинальностью пошиба» пунктиром либо «густой плавкой красками». Несмотря на многие факты, прямо и косвенно относящиеся к истории русской средневековой живописи, «Исследования» И. П. Сахарова, как и труды его современников, не дают читателю главного: конкретного представления об этой живописи. Напечатанные И. П. Сахаровым правила возобновления икон, а также сообщения С. П. Шевырева о расчистках в Троицкой лавре и Твери свидетельствуют, что в 40-х годах XIX века расчистка древних памятников с целью открытия их изначального письма уже имела характер осознанной задачи и подготавливала работы Н. И. Подключникова. Но «пунктирование» и особенно «густая плавка красками» еще воспринимались, по-видимому, как необходимое условие «возобновления». А это не давало возможности изучать подлинную живопись, и представления о ней оставались слабыми либо совсем неверными.

37 Сахаров И. Исследования о русском иконописании, кн. 2, Приложения, с. 33–34.
Старообряд- чество и его значение в сохранении памятников старины

     Теперь, когда мы познакомились с трудами палеологов, естественно задать вопрос об источниках сообщаемой ими информации. И. М. Снегирев и  И. П. Сахаров упоминают о знатоках и любителях, в беседах с которыми они накапливали материалы для истории иконописи. Вторая книга «Исследований» И. П. Сахарова посвящена собирателям святыни Русской земли и тем самым указывает на еще одну категорию лиц, интересовавшихся иконами. Кто же эти знатоки, любители и собиратели и почему их знания приобрели ценность для науки?

     Неясные обозначения наводят прежде всего на мысль о старообрядцах, и при внимательном чтении трудов палеологов мы убеждаемся в правильности такого предположения. Старообрядческие общины были хранителями старины, а их молельни и церкви — музеями иконописи. Так повелось с давних пор. В 40-х годах в связи с общим увлечением древностями целенаправленное собирательство старообрядцев получило и совсем новое качество.

     Расхождение старообрядцев с официальной церковью возникло на почве реформ, проведенных царем Алексеем Михайловичем и патриархом Никоном в середине XVII века38. Реформы заключались в исправлении некоторых богослужебных текстов, обрядов и церковной живописи по греческим образцам, хотя многим деятелям  с. 59 
 с. 60 
¦
русской церкви уже тогда было ясно, что греки XVII века уклонились от византийских правил больше и дальше, чем русские. Передовые люди сознавали также, что различия в текстах и обрядах у греков православного Востока и русских вызваны объективными историческими причинами и что приведение их к одному образцу является невыполнимой задачей. Реформы были опасными и для единства церкви. Малоразвитая и даже совсем невежественная крестьянская масса не была подготовлена к изменениям в такой области своего быта, какою была ее религиозная жизнь, полностью опиравшаяся на предания и традиции. Но резкая вспышка оппозиционных настроений, получивших название старообрядчества, объясняется не столько существом реформ, сколько грубым характером их выполнения. Таким было, в частности, публичное осуждение патриархом Никоном икон, написанных, по его мнению, в стиле, который обнаруживал влияние католического Запада. Красочный рассказ о мерах Никона по исправлению церковной живописи содержится у Павла Алеппского, посетившего Россию как раз в период реформ. По словам Павла, Никон выкалывал на таких иконах святым глаза, выставлял обезображенные иконы на поругание в общественных местах, бросал их на железные плиты пола, «так что они разбивались», и приказывал сжигать их. Но «так как все московиты, — читаем мы у Павла, — отличаются большою привязанностью и любовью к иконам, то они не смотрят ни на красоту изображения, ни на искусство живописца, но все иконы, красивые и некрасивые, для них одинаковы: они всегда их почитают и поклоняются им, даже если икона представляет набросок на бумаге или детский рисунок... Видя, как патриарх поступал с иконами, [они] подумали, что он сильно грешит, пришли в смущение и сочли его противником икон»39. Вот почему, несмотря на заверения церкви и правительства в том, что реформы имеют своей целью устранить ошибки в обрядах и текстах и восстановить истинные древние обычаи, действия Никона были восприняты как оскорбление святыни и старой веры. Жесткие преследования и казни инакомыслящих, а в их числе и сожжение героя старообрядческого движения протопопа Аввакума, не могли вернуть церкви ее былого единства. Эпоха Петра усилила оппозицию. Петр интересовался делами веры ровно столько, сколько этого требовали задачи осуществлявшихся им государственных преобразований. В обмен на согласие старообрядцев работать на металлургических заводах и на принятый ими двойной подушный налог он предоставил им некоторую свободу. Именно при Петре раскол в его главных течениях оформился как особая система веры и даже как особая система организации быта и общественной деятельности.

38 Каптерев Н. Ф. Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович, I–II. Сергиев Посад, 1909–1912; Его же. Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов. Сергиев Посад, 1913. По истории раскола имеется богатая, преимущественно дореволюционная, литература, большая часть которой осложнена, однако, конфессиональными интересами авторов. См.: Пругавин А. С. Раскол — сектантство. Материалы для изучения религиозно-бытовых движений русского народа, 1. Библиография старообрядчества и его разветвлений. М., 1887; Сахаров Ф. Литература истории и обличения русского раскола. Систематический указатель книг, брошюр и статей о расколе, находящихся в духовных и светских периодических изданиях, 1–3. Тамбов — СПб., 1887–1900. Более подробно в справочниках: История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях. Аннотированный указатель книг и публикаций в журналах, т 2, ч. 1. 1801–1856. М., 1977, с. 130–133 (№ 690–708) и т. 3, ч. 1. 1857–1894. М., 1979, с. 295–310 (№ 1802–1908).
39 Путешествие антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном архидиаконом Павлом Алеппским. Пер. с араб. Г. Муркоса, 3. М., 1898, с. 136, 137.

     Имеются сведения, что уже в конце XVII и начале XVIII века видные представители старообрядческого движения специально собирали старые — дониконовские — иконы40. Они были нужны для  с. 60 
 с. 61 
¦
поддержания культа и для писания по их образцу новых икон, которые удерживали бы таким образом иконографию и стиль древности. Одновременно старообрядцы активно собирали и рукописные книги, не тронутые исправлениями середины XVII века. Несмотря на преследования, возобновившиеся при Бироне, и на конфискацию предметов церковного культа при закрытии скитов и домашних молелен, старообрядцы сумели сохранить и в некоторых случаях даже приумножить старые собрания. А так как строго соблюдавшаяся чистота «древнего служения» постоянно требовала различать старое и новое, то иконники и любители старины в старообрядческих общинах выработали такие стилистические и технические признаки, которыми они пользовались для определения икон по месту и времени их происхождения. И хотя эти знания были путаными и даже фантастическими, в 40-х годах они представлялись единственно надежными свидетельствами о древнерусской живописи.

40 Щапов А. Русский раскол старообрядчества. Казань, 1859, с. 302, 306–307; Мельников Н. Исторические очерки поповщины, 1. М., 1864, с. 67–68.

     Двумя наиболее значительными центрами старообрядчества в эпоху Александра I и Николая I были Преображенское и Рогожское кладбища в Москве41. Оба они основаны как карантинные посты и места для захоронений во время чумы 1771 года. После окончания эпидемии общины в селе Преображенском и за Рогожской заставой не только не были ликвидированы, но даже расширились и приобрели огромное влияние как идеологические и организационные центры большинства старообрядческого населения России. Преображенское объединило старообрядцев-федосеевцев, отвергавших священство, а Рогожское кладбище — старообрядцев, приемлющих священство. Большие каменные церкви, жилые корпуса, часовни, стены и башни придавали новооснованным старообрядческим общинам вид настоящих монастырей. Немалую власть получили и первые руководители этих общин. Основатель Преображенского кладбища московский купец И. А. Ковылин (1731–1809), который имел суконную фабрику, кирпичные заводы и вел значительную торговлю с заграницей, установил тесные связи с другими именитыми купцами, с правительственными чиновниками и даже с московской полицией. Это давало ему свободу действий, и в ответ на бесплодные призывы московского митрополита Платона оставить раскол и перейти в православие И. А. Ковылин не без гордости заявил, что в церкви он сравнялся бы «со всяким ничтожным крестьянином, тогда как он в своей Преображенской обители не ниже патриарха».

41 См.: Федосеевцы. История Преображенского кладбища. — Сборник правительственных сведений о раскольниках, составленный В. Кельсиевым, I. Лондон, 1860, с, 3–74; Ливанов Ф. В. Раскольники и острожники, т. III. СПб., 1872, с. 1–277 [I. Тайны московского раскольничьего Преображенского кладбища. (Первая полная история сего кладбища с основания онаго 1771 года и до настоящего времени 1871 года)]; Синицын П. В. Преображенское и окружающие его места, их прошлое и настоящее. М., 1895, с. 124–165; Субботин Н. Из истории Рогожского кладбища. М., 1892; Макаров В. Е. Очерк истории Рогожского кладбища в Москве. М., 1911.

     Оба кладбища славились не только духовным влиянием и значением, но и богатыми собраниями икон. Еще в 1771 году ими были получены в составе выморочного имущества иконы умерших старообрядцев и перешедших в старообрядчество православных жителей Москвы. Для украшения храмов Преображенского кладбища И. А. Ковылин сумел приобрести даже целый иконостас из православной церкви Анастасии Узорешительницы, находившейся в Охотном ряду и поставленной, по преданию, первой женою Ивана Грозного,  с. 61 
 с. 62 
¦
Анастасией Романовной. Подкупив священника церкви, он приказал тайно перенести старые иконы в Успенский храм на Преображенском, а взамен похищенных образов поставить на прежние места новые иконы, написанные в стиле древних42. Иконостасы церквей Преображенского кладбища продолжали расширяться и после смерти И. А. Ковылина: сюда поступили, в частности, древние иконы из федосеевской молельни в Озерках близ Серпухова, строгановские иконы, купленные в Сольвычегодске судиславльским федосеевцем Н. А. Папулиным, новгородские иконы из коллекции попечителя московской федосеевской моленной Н. М. Гусарева, царские врата из новгородского Юрьева монастыря и многие другие собрания и единичные произведения43.

42 Синицын П. В. Никольский единоверческий мужской монастырь в Москве, что в Преображенском. М., 1896, с. 10–12; Романский П. Московский Никольский единоверческий монастырь. — МоскЦВ, 1902, № 2, с. 22. См. об этом также: Дневник И. М. Снегирева, II. 1853–1865. М., 1905, с. 28.
43 Синицын П. В. Никольский единоверческий мужской монастырь в Москве, что в Преображенском, с. 11, 12; Дневные дозорные записи о московских раскольниках. Сообщены А. А. Титовым. — ЧОИДР, 1885, кн. 2, отд. V, с. 37–38; Романский Н. Московский Никольский единоверческий монастырь, с. 21. См. также сведения о якобы имевших место хищениях древних икон из православных московских церквей в 1812 году и в последующее время: Федосеевцы. История Преображенского кладбища, с. 38; Дневные дозорные записи о московских раскольниках. Сообщены А. А. Титовым. — ЧОИДР, 1886, кн. 1, отд. V, с. 134–135 и 1892, кн. 1, отд. I, с. 19–20.
Беседы И. М. Снегирева с иконописцами и знатоками иконописи на Преображенском и Рогожском кладбищах

     До расчисток Н. И. Подключникова в Успенском соборе Московского Кремля собрания икон на Преображенском и Рогожском кладбищах были, по существу, единственными значительными коллекциями памятников древнерусской живописи или, если говорить осторожно, памятников, которые считались произведениями древней русской живописи. Поэтому московские палеологи охотно посещали оба кладбища и завели здесь прочные связи, облегчавшие им собирание нужной информации. Дневник И. М. Снегирева, который он вел с 1822 по 1865 год, пестрит сообщениями о его поездках к старообрядцам или старообрядческих иконников к  И. М. Снегиреву. Такие известия начинаются с 1823 года и продолжаются до 1855, охватывая, следовательно, период времени более чем в тридцать лет44. На Преображенском кладбище его постоянным собеседником и консультантом был иконописец Федор Сидоров, а на Рогожском — купец Василий Якимов, который характеризуется в дневнике И. М. Снегирева как «знаток иконописи», «человек смышленый и начитанный». Особенно же долгой и плодотворной была связь И. М. Снегирева с федосеевцами Преображенского кладбища. «Ездил на Преображенку к иконописцу Федору Сидорову, с которым осматривал древние образа в часовне» (24 января 1844 года), «был у меня с Преображенского кладбища иконописец Федор Сидоров, с которым я поверял свое обозрение русской иконописи» (10 декабря 1844 года), «был у меня из Преображенского иконописец Сидоров, с которым я перечитывал свою статью об иконописцах в XV и XVI в.» (7 января 1845 года), «с иконописцем Федором Сидоровым перечитал свою статью об иконописи» (21 сентября 1847 года), «поверял свою статью об иконописи с Федором Сидоровым» (26 сентября 1847 года) — такие записи ясно говорят, откуда И. М. Снегирев черпал сведения, опубликованные им в 1848 году в «Письмах к графу А. С. Уварову» и других изданиях о русских художественных древностях.

44 См.: Дневник И. М. Снегирева, I. 1822–1852. М., 1904, с. 28, 242, 286, 293, 341, 353, 354, 368, 396, 398, 406; II, с. 28, 33.
Частные и общественные собрания икон. Способы их комплектования.

     Одновременно или несколько позже, чем коллекции Преображенского и Рогожского кладбищ, возникли частные старообрядческие собрания иконописи. Их владельцами были, как правило,  с. 62 
 с. 63 
¦
богатые купцы, причем наряду с иконами они активно собирали рукописи и старопечатные книги. Петербург — официальная столица империи — был неудобен для старообрядцев. Синод, Министерство внутренних дел и различные комитеты по борьбе с расколом денно и нощно следили, чтобы «зараза» не распространялась там, где живет император и где находятся центральные учреждения православной церкви. Известно только одно значительное петербургское собрание, принадлежавшее федосеевцу Сильвестру Кузьмину45. В других городах, особенно в средней полосе России, на Волге и в Подмосковье, таких коллекций было несравнимо больше. Один из корреспондентов М. П. Погодина писал ему в 1849 году из Иванова-Вознесенска: «Скажу Вам, что в Иванове находится столько древностей, что в другом губернском городе столько нет, но оне больше в руках людей богатых и притом закоренелых раскольников»46. В Судиславле, Костромской губернии, огромное собрание старинных икон имелось у беспоповца-федосеевца купца Н. А. Папулина. В начале 40-х годов этот энергичный и смелый предприниматель слыл едва ли не главным собирателем и торговцем древними иконами. Правительственный сыск утверждал, что Н. А. Папулин осуществил дерзкую незаконную покупку около 1350 икон, преимущественно строгановской школы, из Благовещенского собора в Сольвычегодске47. Этими иконами, большими и мелкими, «мастерством глубокой древности и без примесу новизны», он украсил затем две своих моленных в Налишках близ города Судиславля; немало икон было продано им и другим собирателям, а также на Преображенское кладбище48. Летом 1846 года Н. А. Папулин был арестован и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь49. Заблаговременно вывезенные из Налишек древние образа поступили на Преображенское кладбище и в частные моленные федосеевцев, а оставшиеся иконы были конфискованы50 и через некоторое время оказались в коллекции графа С. Г. Строганова51.

45 Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века. [СПб.], изд. А. С. Суворина, 1903, с. 9, 15 (примеч. 1), 22, 38 и 42.
46 Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, X. СПб., 1896, с. 452.
47 Дневные дозорные записи о московских раскольниках. Сообщены А. А. Титовым. — ЧОИДР, 1885, кн. 2, отд. V, с. 37–38. Далее при ссылках на материалы «Дневных дозорных записей» указываются только соответствующие сборники ЧОИДР.
48 ЧОИДР, 1886, кн. 1, отд. V, с. 148–151. См. также: 1885, кн. 3, отд. V, с. 50 и кн. 4, отд. V, с. 112.
49 ЧОИДР, 1886, кн. 1, отд. V, с. 141, 152–153 и 1892, кн. 1, отд. I, с. 84.
50 ЧОИДР, 1886, кн. 1, отд. V, с. 173–174 и 1892, кн. 2, отд. I, с. 134. См. также: Письма духовных и светских лиц к митрополиту московскому Филарету (с 1812 по 1867 гг.), изданные... А. Н. Львовым. СПб., 1900, с. 313.
51 ЧОИДР, 1892, кн. 2, отд. I, с. 187; Дневник И. М. Снегирева, I, с. 402 (оба сообщения от 1848 года); [Погодин М. П.] Московские частные хранилища древностей и редкостей по части науки, искусств и художеств. — Москвитянин, 1849, II, отдел «Московская летопись», с. 53; Буслаев Ф. И. Мои воспоминания. М., 1897, с. 169–170.

     Но подлинным средоточием старообрядческого собирательства была, конечно, Москва. Вдали от столицы, сознавая свою силу фабрикантов и воротил-купцов52, пользуясь дружескими или деловыми связями с представителями власти, богатые старообрядцы и их подопечные чувствовали себя уверенно. Они и не скрывали моленных в своих крепко построенных домах, которые были наполнены древними иконами. В 1847 году здесь существовало 119 моленных, принадлежавших только одним федосеевцам53. Широкой известностью пользовались собрания купцов И. Н. Царского54, Ф. А. и А. А. Рахмановых55, Г. Т. Молошникова56, И. В. Стрелкова57, С. И. Тихомирова58, настоятеля Преображенского кладбища Семена Кузьмина59, иконника Никифора Гаврилова60, приказчика богатых купцов Гучковых Ерофея Афанасьева61. Иконостас в моленной С. И. Тихомирова оценивался в 20 тысяч рублей, у  Ф. А. Гучкова —  с. 63 
 с. 64 
¦
в 13 тысяч, у  И. В. Стрелкова и  Е. С. Морозова — по 10 тысяч рублей62. Были и другие, менее значительные и менее ценные собрания старых икон.

52 См. об этом: Рындзюнский П. Г. Старообрядческая организация в условиях развития промышленного капитализма (на примере истории московской общины федосеевцев в 40-х годах XIX в.). — Вопросы истории религии и атеизма, [I]. М., 1950, с. 188–248.
53 ЧОИДР, 1892, кн. 1, отд. I, с. 69 и 88.
54 Снегирев И. М. О значении отечественной иконописи, с. 25–26; Древности Российского государства, отд. I, с. XXXVI; Погодин М. П. Судьбы археологии в России, с. 29 (то же в кн.: Погодин М. П. Сочинения, т. III, с. 471); Веселовский Н. И. История имп. Русского археологического общества за первое пятидесятилетие его существования. 1846–1896, с. 8.
55 Дневник И. М. Снегирева, I, с. 396 (сообщение от 16 сентября 1847 года); Его же. О значении отечественной иконописи, с. 19 и 25–26; Древности Российского государства, отд. I, с. XXXVI. В «Дневнике» и в книжечке «О значении отечественной иконописи» И. М. Снегирев говорит о собрании Ф. А. Рахманова, но в «Древностях» он называет не только Федора Андреевича Рахманова, но и его брата Алексея Андреевича (оба умерли в 1854 году). Во множественном числе — «собрание Рахмановых» — постоянно говорит и  Д. А. Ровинский (см. указатель к его книге в издании 1903 года). М. П. Погодин в свою очередь сообщает только о коллекции А. А. Рахманова ([Погодин М. П.] Московские частные хранилища древностей и редкостей..., с. 53). Семейство богатых купцов Рахмановых, старообрядцев рогожского согласия, было очень большим (Ливанов Ф. В. Раскольники и острожники, т. I. СПб., 1869, с. 433–441) и собранные ими иконы переходили, как правило, по наследству к младшим родственникам, так что «собрание Рахмановых» продолжало существовать до конца XIX и даже до начала XX века.
56 Снегирев И. Памятники московской древности с присовокуплением очерка монументальной истории Москвы, с. CIV; Его же. О значении отечественной иконописи, с. 25–26; Древности Российского государства, отд. I, с. XXXVI; ЧОИДР, 1885, кн. 4, отд. V, с. 114 и 1886, кн. 1, отд. V, с. 149; [Погодин М. П.] Московские частные хранилища древностей и редкостей..., с. 53; Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века, указатель.
57 Снегирев И. Памятники московской древности с присовокуплением очерка монументальной истории Москвы, с. CIV; Его же. О значении отечественной иконописи, с. 25–26; Древности Российского государства, отд. I, с. XXXV; ЧОИДР, 1885, кн. 4, отд. V, с. 118; 1886, кн. 1, отд. V, с. 149; 1892, кн. 2, отд. I, с. 154–155; [Погодин М. П.] Московские частные хранилища древностей и редкостей..., с. 53; Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века, указатель.
58 ЧОИДР, 1886, кн. 1, отд. V, с. 149; 1892. кн. 2, отд. I, с. 154–155; [Погодин М. П.] Московские частные хранилища древностей и редкостей..., с. 53; Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века, с. 32, 38.
59 О Семене Кузьмине многократно упоминают дозорные записи о московских раскольниках за 1844–1846 годы, опубликованные А. А. Титовым. Принадлежавшая ему поденная была хорошо известна Д. А. Ровинскому, который, однако, называет его по отчеству — не Кузьмин, а Кузьмич (Ровинский Д. А. Обозрение икононисания в России до конца XVII века, указатель). В 1854 году, когда правительство закрыло старообрядческие общины в Москве, Семен Кузьмин был сослан в Полтаву, где и умер в 1859 году. См. о нем: N. К истории замечательных людей в старообрядчестве. — Церковь. Старообрядческий церковно-общественный журнал, 1914, № 16, с. 391–392 и 1912, № 36, с. 860 (портрет).
60 Дневник И. М. Снегирева, I, с. 406 (сообщение от 6 марта 1848 года); Его же. О значении отечественной иконописи, с. 25–26; Древности Российского государства, отд. I, с. XXXVI; ЧОИДР, 1886, кн. 1, отд. V, с. 149; Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века, указатель.
61 ЧОИДР, 1886, кн. 1, отд. V, с. 149; 1892, кн. 2, отд. I, с. 162. Собрание Ерофея Афанасьева Д. А. Ровинский называет «драгоценным» (Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века, с. 40, см. также указатель).
62 ЧОИДР, 1892, кн. 2, отд. I, с. 154–155, 156–157, 164–167.

     В старообрядческих коллекциях преобладали иконы строгановской школы. Особенно славились в этом отношении моленные Преображенского кладбища и собрания Семена Кузьмина, И. В. Стрелкова, Ерофея Афанасьева, Г. Т. Молошникова. В 40-х годах (да и много позже) считалось, что строгановские образа были написаны мастерами, работавшими исключительно по заказам господ Строгановых на севере России, преимущественно в родовой вотчине Строгановых Сольвычегодске и в расположенном поблизости Устюге. В строгановских иконах ценилось мелкое, узорное, тщательное письмо. По мастерству исполнения деталей оно граничило с ювелирным делом, но детали были приведены в такое равновесие и соотношение к целому, что строгановская икона всегда имела ясную композицию и не менее ясный, чаще всего золотисто-коричневый или голубовато-коричневый, колорит. По заверению Д. А. Ровинского, «строгановские иконники... начали первые смотреть на иконопись как на художество и заботиться не об одном сохранении символизма и преданий в иконописании, но и о красоте отделки и разнообразии переводов»63. Собиратели, конечно, тоже отдавали себе отчет в том, что строгановские иконы являются замечательными произведениями искусства, и платили за них бешеные деньги. В коллекции П. Д. Корина имеется крохотная подписная иконка Прокопия Чирина «Димитрий Солунский и Димитрий царевич», вероятно 10-х годов XVII века, принадлежавшая Ерофею Афанасьеву и ценившаяся в 300 рублей64. Стоимость же больших строгановских икон — с «деяниями» или «чудесами» — доходила в сороковых годах до 1000, 1500 и даже 1700 рублей65.

63 Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века, с. 26.
64 Там же, с. 31. См. о ней: Антонова В. И. Древнерусское искусство в собрании Павла Корина. М., [1967], с. 98–99, № 74, ил. 92.
65 Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века, с. 31, 35.

     Наряду с иконами строгановской школы все коллекционеры мечтали иметь в своих собраниях иконы письма Андрея Рублева. В источниках XVI века Рублев определяется как художник строго канонического направления, и это обстоятельство особенно разжигало интерес богатых старообрядцев к Рублеву. Они не жалели ни усилий, ни средств для покупки иконы, которая считалась либо собственной работой мастера, либо работой художника его школы. «Редкий любитель не называет в своем собрании икон Рублева», — сообщает Д. А. Ровинский66. Счастливыми обладателями «рублевских» образов считались Ерофей Афанасьев, А. И. Лобков, Е. С. Морозов, Ф. А. и А. А. Рахмановы, Г. Т. Молошников, К. Т. Солдатенков и другие коллекционеры. На Рогожском и Преображенском кладбищах находились две большие иконы Богоматери Умиления, также приписывавшиеся Рублеву. Часть этих икон была написана на сложные символические сюжеты, которые стали известны в русском изобразительном искусстве только с XVI века, и они явно не могли быть произведениями начала XV столетия. Но и   с. 64 
 с. 65 
¦
принадлежность других икон кисти великого мастера тоже была чисто легендарной. Расчистка таких вещей, как солдатенковский «Спас» и «Богоматерь Одигитрия» из Покровского собора на Рогожском кладбище67, показала, что даже иконы, считавшиеся в середине XIX века «достоверно» рублевскими, были написаны в действительности много лет спустя после смерти Рублева.

66 Там же, с. 40.
67 См. о них: Толль Н. П. Икона Спасителя из собрания К. Т. Солдатенкова.— SK, VI, 1933, с. 209–217, табл. XV, XVI; Древние иконы старообрядческого кафедрального Покровского собора при Рогожском кладбище в Москве. Изд. старообрядческой архиепископии Московской и всея Руси, 1956, с. 17–18, № 28, табл. 28 и 28а.

     Сороковые годы были временем усиленного пополнения как старых, так и новых собраний. Воля и энергия ведущих старообрядческих деятелей, обладавших весьма значительными средствами, имели решающее значение. Покупка, подмен и даже обыкновенная кража были широко распространенными способами новых приобретений. Тысячная партия строгановских икон, купленных за бесценок Н. А. Папулиным и проданных им затем в различные собрания, является наиболее впечатляющей. Не дремали и другие коллекционеры. Хитростью и обманом федосеевцы получали старые иконы в Страстном, Вознесенском и Ново-Девичьем монастырях в Москве, в Угрешском и Савво-Сторожевском монастырях под Москвой, в Кирилло-Белозерском монастыре, а наиболее предприимчивые и смелые коллекционеры не боялись добывать интересовавшие их иконы даже в Московском Кремле68. Благодатную ниву для собирательства представляли собой сельские храмы, настоятели которых, получая значительную сумму денег и новый образ в богатом серебряном окладе, охотно отдавали ветхие старинные иконы офеням или прямым агентам старообрядцев-коллекционеров69. При невозможности получить ценную икону на «договорных» началах или другим «законным» путем использовался опасный и требовавший большой сноровки способ подмена не иконы в целом, а только живописи. Для этого с древней доски осторожно снимался верхний слой основы с левкасом и собственно иконой, а на спиленное место наклеивалась заранее приготовленная такая же тонкая дощечка с новой живописью, выполненной по образцу старой. Следы спила заделывались олифой, подцвеченным воском или красками. При слабых представлениях о стиле древней иконописи в середине XIX века опознать такую подделку по изображению было почти невозможно. Ручательством за сохранность оригинала служила, как правило, старая доска. Но при этом способе хищения она оставалась на прежнем месте и служила свидетельством «подлинности» и «древности» изображения, которое в действительности уже давно украшало моленную предприимчивого старообрядца. Н. С. Лесков, описавший подобную операцию в повести «Запечатленный ангел» (1873), опирался, конечно, на реальный факт. По свидетельству И. П. Сахарова70, спилки изготовлялись уже в XVIII веке, а это означает, что в 40-х годах XIX века описанный Н. С. Лесковым способ хищения древней живописи был отработан до совершенства. И в самом деле, спилки не являются редкостью в старообрядческих собраниях, которые поступили впоследствии в государственные хранилища и   с. 65 
 с. 66 
¦
были специально исследованы здесь на предмет выявления подделок основы или изображения71.

68 ЧОИДР, 1885, кн. 2, отд. V, с. 15 и кн. 3, отд. V, с. 53; 1886, кн. 1, отд. V, с. 134–135, 156–157, 170; 1892, кн. 2, отд. I, с. 106.
69 Неизвестный правительственный шпион, наблюдавший за московскими старообрядцами в 1845–1847 годах, сообщает, например, что в июне 1846 года офеня-ходебщик доставил на Преображенское кладбище целый воз старинных икон (ЧОИДР, 1886, кн. 1, отд. V, с. 170). Аналогичное известие сделано и в январе 1847 года: «Ходебщики Владимирской губернии, села Мстеры, привезли разные древние иконы, добытые ими меной на церковные вещи в православных сельских церквах; часть сих икон продали они на кладбище настоятелю Семену Козмину, а другую — федосеевскому купцу Стрелкову» (ЧОИДР, 1892, кн. 1, отд. I, с. 67).
70 Сахаров И. Исследования о русском иконописании, кн. 2, с. 34.
71 См., в частности: Петров Н. Один из способов похищения древних икон путем подмена их позднейшими копиями. — Искусство, Киев, 1911, № 11, с. 483–492.
Московские моленные в характеристике Ф. И. Буслаева

     Хорошее представление о моленных, преимущественно старообрядческих, дает небольшая статья Ф. И. Буслаева, посвященная специально этой характерной особенности старомосковского купеческого быта. Несмотря на то, что статья появилась в печати в 1866 году, она соответствует и 40-м годам, поскольку наблюдения Ф. И. Буслаева накапливались в течение многих лет. «Молельня, — пишет он, — составляет домашнюю святыню, сокровенную от глаз людей, не посвященных в семейную жизнь хозяина. Она помещается далее от парадных комнат и от переднего входа; доступ в нее обыкновенно с заднего крыльца. Иногда она помещается позади спальной, рядом с кладовой, где хозяин хранит свои деньги и ценные вещи. Если молельня назначается для посещения посторонних молельщиков, то отделяется от жилых покоев сенями, иногда холодными. Тогда перед молельною бывает комната в роде залы. Самая молельня, начиная с высоты полутора аршин и до самого потолка, уставлена иконами, обыкновенно с трех сторон, для того чтоб к стене, не занятой иконами, во время молитвы можно было стоять задом. Перед иконами во множестве теплятся лампады и свечи»72. Как беспристрастный ученый и наблюдатель Ф. И. Буслаев сообщает и следующее: «У нас довольно распространено мнение, будто русские иконопочитатели не умеют иначе относиться к иконам как только с молитвенным благоговением, которое до того застилает глаза каким-то мистическим туманом, что они уже не видят внешних очертаний иконы и что, следовательно, искусство совершенно исчезает для них перед чарующею силою религиозного обаяния. Кто имел случай посещать некоторые из лучших молелен, тот не только не будет разделять этого предрассудка, но останется с полным убеждением, что устроители этих благочестивых коллекций вместе [с тем] и отличные знатоки нашей иконописной старины и что они относятся к ней с особого рода художественным тактом. Они знают поименно лучших мастеров строгановского или новгородского письма и не щадят денег на приобретение иконы какого-нибудь знаменитого мастера и, благоговея перед нею как перед святынею, вместе с тем умеют объяснить себе и ея художественные достоинства, так что технические и археологические замечания их могут дать полезный материал для истории русского церковного искусства. Мне случалось бывать во многих из московских молелен, — продолжает он, — и всегда выносил я из них самое отрадное впечатление, внушенное тою свежестью художественного воодушевления, с которым их благочестивые владельцы относятся к собранным ими сокровищам. Они снимают иконы с их мест на стене, чтоб лучше рассмотреть все подробности исполнения или разобрать на них древнюю надпись; излагают свои мнения о времени происхождения и характере письма, входят в интересные споры, если случится  с. 66 
 с. 67 
¦
при этом знаток дела; так что молельня превращается на некоторое время в самую оригинальную коллекцию памятников искусства, а ея набожный хозяин в опытного хранителя этой художественной коллекции»73.

72 Буслаев Ф. И. Московские молельни. — Сборник на 1866 год, изданный Обществом древнерусского искусства при Московском Публичном музее. М., 1866, «Смесь», с. 125 (то же в кн.: Сочинения Ф. И. Буслаева, I. СПб., 1908, с. 252).
73 Буслаев Ф. И. Московские молельни, с. 126 (то же в кн.: Сочинения Ф. И. Буслаева, I, с. 252–253). Как образец московской моленной Ф. И. Буслаев описывает моленную купца И. Н. Горюнова («...одна из самых богатых в Москве по многочисленности икон, предлагающих образцы всех лучших стилей русской иконописи начиная от греческого и древнего новгородского и московского до позднейшего строгановского и царского»). Речь идет об известном старообрядце, попечителе Преображенского кладбища. Все иконы И. Н. Горюнова перешли затем в собрание С. П. Рябушинского. См. об этом: Борин В. Материалы по иконографии. Святая Троица. (К Пятидесятнице). — Церковь. Старообрядческий церковно-общественный журнал, 1910, № 23, с. 583.
Коллекция А. Е. Сорокина. Классификация икон этой коллекции по заметкам собирателя

     Лучшее представление о составе старообрядческих собраний дает коллекция московского купца Андрея Ефимовича Сорокина. В отличие от других собраний, которые после смерти их первых владельцев перешли в чужие руки и постепенно рассеялись, сорокинская коллекция имела счастливую судьбу. Многие иконы из этой коллекции были собраны еще в середине XVIII века и находились в беспоповской молельне, основанной в 1765 году в Волоколамске неким Евстигнеем Бажановым. Сын Бажанова Михаил перебрался затем в Москву и передал иконы деду А. Е. Сорокина, Ивану Васильевичу Онисимову, а этот последний завещал их внуку. В 1851 году А. Е. Сорокин перешел в единоверие и моленную по совету митрополита Филарета закрыл. К этому времени родовая часть собрания А. Е. Сорокина значительно расширилась за счет прибавлений из других собраний: душеприказчиков И. А. Ковылина Лаврентия Осипова и  Н. М. Гусарева, упомянутого судиславльского купца Н. А. Папулина, иконников и торговцев древними иконами Никифора Гаврилова и Федора Лопухина, комиссионера и знатока старины Д. В. Пискарева, московского купца В. Е. Грачева и ярославца Н. Ф. Дубровина. Сюда вошли также отдельные иконы, находившиеся ранее в царском Преображенском дворце, растащенные после его сломки по домам Преображенской слободы и собранные затем стараниями самого А. Е. Сорокина.

     Закрыв моленную и отказавшись передать иконы прежним единомышленникам, А. Е. Сорокин поставил своей целью сделать из нее коллекцию древней иконописи специально исторического характера, подобрав иконы таким образом, чтобы в ней были представлены в одном или нескольких характерных экземплярах все эпохи и школы средневековой русской живописи. В ходе разборки материала дублетные образцы были, вероятно, выделены А. Е. Сорокиным в особую группу, и в 1858 году он продал 122 иконы за 1500 рублей новооснованному единоверческому Спасо-Преображенскому монастырю в Гуслицах Богородского уезда Московской губернии. Ровно через десять лет — в 1868 году — деревянная церковь Гуслицкого монастыря сгорела, а вместе с церковью погибли и все находившиеся в ней иконы74. Но оставшаяся, наиболее ценная часть коллекции А. Е. Сорокина была продана им в 1875 году за 13 тысяч рублей — «с целью отечественной и церковной пользы» — в Киевскую духовную академию для учреждавшегося при этой академии церковно-археологического музея. Большое содействие при покупке оказал бывший ректор академии (затем епископ рижский) Филарет (Филаретов), отчего сорокинская коллекция получила также прибавление «филаретовская». После революции она поступила в киевские  с. 67 
 с. 68 
¦
государственные музеи, и в отделе древней живописи существующего Музея русского искусства в Киеве и по сей день находится немало икон из бывшего сорокинско-филаретовского собрания.

74 См. об этом: Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, т. V, ч. 1. М., 1837, с. 213, примеч. 4.

     Вскоре после передачи икон А. Е. Сорокина в Киев один из местных деятелей церковного просвещения стал печатать в «Трудах Киевской духовной академии» описание коллекции. Оно не было закончено и охватило только 118 икон из 222-х75. Но много лет спустя известный киевский ученый Н. И. Петров опубликовал еще один обзор этого собрания, приложив к статье серию фототипических снимков с наиболее примечательных и характерных икон76. Ни одно старообрядческое иконописное собрание 40-х годов не получило такой полной документации, как собрание А. Е. Сорокина. Но особенностью издания сорокинской коллекции является еще и то, что ее история, классификация икон по школам и эпохам, их иконографическое и стилистическое описание изложены здесь по заметкам самого А. Е. Сорокина77, который в свою очередь выразил в своих указаниях опыт старообрядческого собирательства в целом.

75 Смирнов Ф. Описание коллекции древних русских икон, приобретенной Церковно-археологическим обществом для Церковно-археологического музея при Киевской духовной академии в 1875 г. покупкою у московского почет[ного] гражданина Сорокина. — ТКДА, 1877, ноябрь, с. 398–411; 1878, февраль, с. 414–426, май, с. 327–356; 1879, август, с. 528–541, декабрь, с. 528–536; 1880, февраль, с. 253–262, август, с. 576–583, ноябрь, с. 448–459; 1881, сентябрь, с. 99–108 [отд. изд.: Христофор (Смирнов), иеромонах. Описание коллекции древних русских икон..., вып. 1. Киев, 1883]. Краткий полный перечень см. в изд.: Петров Н. И. Указатель Церковно-археологического музея при Киевской духовной академии. Изд. 2-е, исправл. и доп. Киев, 1897, с. 153–160.
76 Петров Н. И. Сорокинско-филаретовская коллекция русских икон. — Искусство в южной России, 1913, № 2, с. 55–90 и № 3, с. 115–119 (отд. изд.: Петров Н. Альбом достопримечательностей Церковно-археологического музея при Киевской духовной академии, II. Сорокинско-филаретовская коллекция русских икон разных пошибов и писем. Киев, 1913). Незадолго до Н. И. Петрова часть сорокинской коллекции была издана Н. П. Лихачевым: Лихачев Н. П. Материалы для истории русского иконописания. Атлас, ч. I. СПб., 1906, табл. CXCIX–ССХ (№ 356–379) и ч. II. СПб., 1906, табл. CCXXVIII (№ 414 и 415), ССХХХ (№ 420 и 421), CCXLIV (№ 448 и 449), CCLXIV (№ 489), CCCXXXIV (№ 657 и 658).
77 См. журнальную и отдельную публикации Н. И. Петрова.

     Старообрядческие знатоки делили известные им иконы по их стилю, или пошибу, на письма. В сорокинской коллекции письма были представлены очень широко. В ней насчитывалось 8 икон греческих писем, 1 — корсунских, 1 — сербских, 1 — киевских, 6 — монастырских, 26 — новгородских, 2 — костромских, 1 — устюжских, 49 — московских, 77 — строгановских, 12 — бароновских, 2 — сибирских, 4 — фряжских и 2 — позднейших писем, то есть написанных при жизни собирателя и даже, вероятно, по его заказу. Мы говорим о письмах во множественном числе, поскольку «письмо» в глазах старообрядческих знатоков развивалось и присущие ему общие стилистические признаки видоизменялись. Строгановские письма подразделялись, например, на первые (XVI века), вторые (первой половины XVII века) и третьи, причем третьи (сформировавшись во второй половине XVII века и перейдя в следующий, XVIII век) настолько утратили связь с первыми, что их предпочитали выделять в особую группу «бароновских» — по имени баронов Строгановых, получивших этот титул в 1722 году. Московские письма тоже различались от первых до четвертых. Но если строгановские и московские письма как наиболее многочисленные и нередко сохранившиеся без поновления были изучены удовлетворительно, сведения о других письмах имеют условный и даже фантастический характер. Читатель, который доверился бы названиям этих писем, получил бы о них совершенно превратное представление. Греческие письма означали, например, не древние византийские иконы, а посредственные образцы итало-греческого либо еще более позднего, критского происхождения. Сюда зачислялись и работы русских художников, учившихся у греков или входивших в одни артели с греками. Загадочное корсунское письмо сопоставлялось не с Херсонесом Таврическим (Корсунью), а только с одной разновидностью плохих  с. 68 
 с. 69 
¦
греческих икон. Сербское письмо — это не сербское, а русское, подражающее сербскому и македонскому и известное не ранее чем с XV века. Киевское письмо означало не образцы древней киевской школы, а позднюю живопись с явными следами польского влияния. Новгородское письмо менее всего выражало идеалы Новгорода, а рабски подражало греческому. Что же касается монастырских писем, то А. Е. Сорокин и его товарищи-коллекционеры обозначали так не иконы, написанные в монастырских мастерских, а иконы, неподходящие к другим пошибам, причем время их происхождения определялось исключительно по общему виду: чем желтее, тем старше.

     Снимки с икон сорокинского собрания, изданные Н. И. Петровым, ясно показывают, что в подавляющем большинстве эти иконы были записаны или заправлены. Сохраняя подобие памятников прошлых эпох, они в действительности не могли дать никакого представления о подлиннике. Имелись, вероятно, и подделки, рассчитанные на невзыскательные вкусы и путаные понятия о древней живописи. Хотя на словах старообрядцы почитали ненарушенную древность, на деле множество икон подвергалось чинкам и поправкам. «Благолепие» ценилось в этих кругах так же, как и в православной церкви. Икона хорошей сохранности имела и большую стоимость. Для приведения в порядок огромной партии икон, закупленных в Сольвычегодске и предназначенных для перепродажи в другие руки, Н. А. Папулин пригласил восемь мастеров-иконописцев, работавших у него в течение трех лет78. М. П. Погодин и  Д. А. Ровинский упоминают о «поновленных», «зачиненных» и «перезолоченных» иконах даже там, где, казалось, должны были особенно ревниво следить за чистотой стиля древности — на Преображенском и Рогожском кладбищах79. Не приходится говорить о том, что желание видеть иконы в частных собраниях в хорошей сохранности толкало их владельцев на сплошное поновление всех ветхих памятников или даже икон с незначительными утратами красочного слоя и левкаса.

78 ЧОИДР, 1885, кн. 3, отд. V, с. 43 и 1886, кн. 1, отд. V, с. 151.
79 Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, V. СПб., 1892, с. 441 (сведения о моленной Преображенского кладбища, 1840 год); Ровинский Д. А. Обозрение иконописапия в России до конца XVII века, с. 27.

     По словам И. П. Сахарова, он знал более ста частных собраний икон80. Эта внушительная цифра означает, что наряду с коллекциями старообрядцев существовали и коллекции таких лиц, которые были связаны с официальной церковью, собирая иконы как любители или с научной целью.

80 Сахаров И. Исследования о русском иконописании, кн. 2, с. 9.
Родовые коллекции. Иконы строгановской школы в собрании С. Г. Строганова

     Первыми частными коллекциями «православного» типа стали, конечно, родовые собрания иконописи, принадлежавшие богатым и набожным предкам старых боярских и княжеских семей. Еще в 1835 году И. М. Снегирев побывал у матери княгини Урусовой, А. Хитрово, и «смотрел ее образа, среди коих много древних и редких»81. Около двухсот икон и крестов насчитывало также родовое хранилище древностей графа Д. Н. Шереметева82. Но неосознанный характер подобных собраний лишал их возможности  с. 69 
 с. 70 
¦
развиваться: постоянное изменение состава, исключение одних и покупка новых, более интересных экземпляров, как это свойственно растущей и формирующейся коллекции, — все это было, как правило, чуждо владельцам родовых собраний. Гораздо чаще на страницах воспоминаний, дневников и периодических изданий середины XIX века мелькают поэтому имена лиц, собиравших целенаправленно, начинавших иной раз на пустом месте и увлеченных самой идеей коллекционирования редкостей.

81 Дневник И. М. Снегирева, I, с, 208.
82 Кузьмин Г. С. Древности дома графов Шереметевых. — ЗОРСА, т. I, 1851, отд. IV, с. 8.

     В 40-х годах коллекционеры еще не стремились ограничивать свои интересы, и произведения живописи нередко встречались и там, где ядро собрания составляли рукописи, монеты и другие редкости. Таким было, например, собрание П. Ф. Коробанова (1767–1851), где в двух больших залах его собственного дома на Покровке, в Москве, наряду с произведениями прикладного искусства — чашами, кубками, блюдами и предметами старинного обихода XV–XVIII веков — находилось и несколько икон, преимущественно в серебряных либо эмалевых окладах83. С уклоном к рукописным или старопечатным книгам, монетам или гравюрам были и другие иконописные собрания этой эпохи. Таким было, в частности, собрание богатого московского купца А. И. Лобкова, покупавшего иконы наряду с рукописями и картинами84. Но особенно выделялись собрания С. Г. Строганова в Петербурге и  М. П. Погодина в Москве. Они выросли до таких значительных размеров и приобрели такую материальную и научную ценность, что ни одно сочинение о русских древностях середины XIX века не обходилось без упоминания об этих коллекциях и их владельцах.

83 См.: Филимонов Г. Описание памятников древности церковного и гражданского быта Русского музея П. Ф. Коробанова. М., 1849, с. 10–13 (под № XI–XV); Памятники древности Русского музея П. Коробанова. [М., 1849], отд. I, № XI–XV; [Погодин М. П.] Московские частные хранилища древностей и редкостей..., с. 54; Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, VII. СПб., 1893, с. 256–258; Македонская Е. И. Собрание русских древностей П. Ф. Карабанова. — Вопросы истории, 1982, 1, с. 180–183. По сообщению Н. П. Барсукова, коллекция П. Ф. Коробанова, собиравшаяся им в течение полувека, примерно с 1800 года, была передана после его смерти государству (Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, XI. СПб., 1897, с. 227, 514). Памятники из этой коллекции находятся ныне в Оружейной палате и Государственном Историческом музее (Москва).
84 Об иконах А. И. Лобкова см.: Дневник И. М. Снегирева, I, с. 285 и 298 (сообщения от 29 марта 1840 и 1 марта 1841 годов); Его же. О значении отечественной иконописи, с. 19 и 25–26; Древности Российского государства, отд. I, с. XXXVI; Буслаев Ф. И. Московские молельни, с. 126 (то же в кн.: Сочинения Ф. И. Буслаева, т. I, с. 254); Погодин М. П. Судьбы археологии в России, с. 29 (то же в кн.: Погодин М. П. Сочинения, т. III, с. 411); Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века, с. 36. Позже лобковская коллекция икон перешла к его зятю С. А. Егорову. См. краткое известие об этом: П[окровский] Н. Церковная старина на выставке VIII археологического съезда в Москве. — ЦВ, 1890, № 6, с. 100.

     Граф Сергий Григорьевич Строганов (1794–1882)85 — либерал, попечитель московского учебного округа, первый председатель Общества истории и древностей российских при Московском университете и основатель императорской Археологической комиссии — принадлежал к той фамилии Строгановых, которые считались основателями особой иконописной школы. Естественно, что, увлекшись древностями, С. Г. Строганов заинтересовался прежде всего работами художников, которые писали иконы по заказу его предков. Ранними образцами этой живописи в собрании С. Г. Строганова были иконы Ивана Соболя, Семена Бороздина, Истомы Савина, Никифора Савина и Прокопия Чирина, писавших на рубеже XVI–XVII веков для Никиты Григорьевича и Максима Яковлевича Строгановых (одна из икон Ивана Соболя — «Перенесение мощей Николая Чудотворца из Мир Ликийских в Бар-град» — была датирована 1598 годом)86. Наряду с произведениями первых и лучших строгановских иконописцев здесь находились работы и менее известных художников87, а также иконы царских мастеров середины и второй половины XVII века, почти не допускавшиеся в старообрядческие собрания, но охотно покупавшиеся другими коллекционерами: патриаршего мастера Назария Истомина,  с. 70 
 с. 71 
¦
Георгия Зиновьева и Никиты Павловца88. С. Г. Строганов коллекционировал также иконописные прориси и подлинники89, из которых особенную известность приобрел полный лицевой подлинник XVII века, изданный в 1869 году литографическим способом90 и сохраняющий свою ценность как справочное пособие и по сей день.

85 Лучшее представление о  С. Г. Строганове дают воспоминания близко и долго знавшего его Ф. И. Буслаева: Буслаев Ф. И. Мои воспоминания. М., 1897. См. также: РБС, [т. 19] Смеловский — Суворина, с. 523–530, с библ.
86 Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века, с. 28 и 125 (об иконах Семена Бороздина), 28–29 и 163 (об иконах Ивана Соболя), 29 (об иконе «Воскрешение Лазаря» Истомы Савина), 33 и 64 (об иконах Никифора Савина), 32 (об иконе Прокопия Чирина «Димитрий Солунский поражает дьявола»).
87 Там же, с. 29 и 149 («Михайлово письмо»), 29 и 156 («Першкино письмо»), 34 и 133 («Емельян»), 37 (безымянные строгановские иконы).
88 Там же, с. 30 («Ангел хранитель» 1654 года Назария Истомина), 53 и 135 («Деисус» 1679 года Георгия Зиновьева), 51, 61 и 154 («Троица» 1681 года Никиты Павловца).
89 Там же, с. 11, 39–40 и 64, 138.
90 Строгановский иконописный подлинник (конца XVI и начала XVII столетий). [М., 1869].

     И. М. Снегирев упоминает о своих посещениях московского дома С. Г. Строганова и об осмотре им строгановского иконописного собрания в трех записях от 9, 10 и 12 января 1848 года91. Это означает, что строгановская коллекция составилась не ранее середины 40-х годов. После вынужденной отставки с поста попечителя московского учебного округа С. Г. Строганов переехал в Петербург, и сюда же переместилось его художественное собрание. Оно находилось в растреллиевском особняке Строгановых на Невском проспекте. После революции лучшие иконы были переданы отсюда в Русский музей.

91 Дневник И. М. Снегирева, I, с. 402 и 403. Об иконописном собрании С. Г. Строганова см. также литературу, указанную в примеч. 51 на с. 289.
Древлехранилище М. П. Погодина

     Совершенно особый тип собирателя представлял собой Михаил Петрович Погодин — журналист, общественный деятель и профессор-историк (1800–1875)92. Широта его интересов была недосягаемой для других даже в 40-е годы, когда не коллекционировали «только рукописи» или «только монеты». М. П. Погодин собирал все: рукописи и старопечатные книги, иконы и резные образки, кресты и шитье, монеты и печати, медали и оружие, автографы и редкие издания. По заявлению самого М. П. Погодина, он увлекся собирательством в 1820-х годах93. После смерти в 1826 году графа Н. П. Румянцева и после прекращения в это же время покупок другого крупного собирателя, графа Ф. А. Толстого, М. П. Погодин стал признанным главой русских коллекционеров. Обладая житейской расчетливостью, скупой на бесполезные траты и не стеснявшийся, даже занимая кафедру в университете, приторговывать лесом или железом, М. П. Погодин в лучшие годы скапливал немалые суммы и покупал вещи не на выбор, а «на выгреб». Торговцы, заинтересованные в ускорении товарооборота, обращались поэтому прежде всего к  М. П. Погодину. Благодаря своей тактике он получал лучшие памятники, а дублеты и ненужные вещи доставались другим собирателям. В течение четверти века сокровища лились к нему рекой и коллекция быстро росла. Это было знаменитое «погодинское древлехранилище», которое помещалось (с 1836 года) в его собственном доме на Ново-Девичьем поле в Москве в пятидесяти больших шкафах и двухстах картонах94, не считая, следовательно, вещей, развешанных на стенах или стоявших и лежавших на полу. Всячески рекламируя свое собрание, М. П. Погодин сумел внушить мысль об его исключительной ценности не только обществу, но и правительству. Посмотреть на древлехранилище М. П. Погодина приезжали высшие сановники, великие князья, наследник престола. В 1851 году Николай I выразил желание купить собрание М. П. Погодина, и через год оно  с. 71 
 с. 72 
¦
было продано государству за 150 тысяч рублей серебром95. Рукописи перешли в императорскую Публичную библиотеку, археологические редкости, монеты, печати и медали — в Эрмитаж, а церковные древности были присоединены к патриаршим собраниям, находившимся в Московском Кремле96. В 1871 году немногие памятники бывшего погодинского древлехранилища, остававшиеся в Москве, постепенно также переместились в Петербург97, и в наше время почти все части этого огромного собрания и архив самого М. П. Погодина находятся в Ленинграде.

92 Основным источником о жизни и деятельности М. П. Погодина (а равным образом и множества его современников) является 22-томная биография, написанная по архивным и печатным материалам Н. П. Барсуковым: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, I–XXII. СПб., 1888–1910. См. также: Кондаков Н. М. П. Погодин как археолог. СПб., 1901 (= Сборник ОРЯС, т. LXXI, № 4). Подробная литература в следующих справочниках: История исторической науки в СССР. Дооктябрьский период. Библиография. М., 1965, с. 351–354; Булахов М. Г. Восточнославянские языковеды. Биобиблиографический словарь, т. 1. Минск, 1976, с. 185–186; Славяноведение в дореволюционной России. Биобиблиографический словарь, с. 272–273.
93 П[огодин] М. Об археологических собраниях пр[офессора] Погодина. — Москвитянин, 1844, V, с. 171 («...мое собрание... я начал слишком 15 лет пазад...»); Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, IV. СПб., 1891, с. 431 (о покупке в 1824 году старопечатного Пролога и о начале собирательства), XI. СПб., 1897, с. 511 («мои тридцатилетние собрания» — из письма к царю от 1851 года).
94 Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, X. СПб., 1896, с. 441–444.
95 Специально о древлехранилище и о продаже его в казну см.: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, XII. СПб., 1898, с. 310–378.
96 По свидетельству Ф. И. Буслаева, эта часть погодинского древлехранилища была помещена в Мироваренной палате при церкви Двенадцати апостолов. См.: Буслаев Ф. И. Московские молельни, с. 126 (то же: Сочинения Ф. И. Буслаева, т. I, с. 254).
97 См.: Устав и протоколы Общества древнерусского искусства при Московском Публичном музее. М., 1876, с. 117–118.

     В 1849 году М. П. Погодину принадлежало около ста икон: «греческого», новгородского, московского, строгановского и суздальского письма. Основное ядро коллекции составляли иконы символического содержания: «Бог Саваоф», «Спас Благое молчание», «София Премудрость Божия», «Богоматерь Страстная» и другие98. Но М. П. Погодин продолжал покупать и после 1849 года, когда у него созрела мысль о продаже древлехранилища. В 1851 году были куплены, в частности, «нисколько неподправленный» новгородский древний образ Христа, старый образ Рождества Богоматери (оба из Тулы)99, «старинный» образ Флора и Лавра100, а также двенадцать миней XVII века, писанных на холсте, «такой высокой, тонкой работы, какой ни я, ни художник Солнцев не видали до сих пор», — записал он в дневнике 101.

98 Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, X, с. 442–444. Символические образа привлекали здесь особенное внимание И. М. Снегирева. См.: Дневник И. М. Снегирева, I, с. 381 (сообщение от 24 ноября 1846 года). О темпах роста коллекции древнерусской живописи в древлехранилище М. П. Погодина свидетельствуют следующие цифры: в 1844 году ему принадлежало около тридцати икон на дереве и восемь шитых образов (П[огодин] М. Об археологических собраниях пр[офессора] Погодина. — Москвитянин, 1844, V, с. 176), а в 1849 — около ста икон и пятнадцать произведений лицевого шитья ([Погодин М. П.] Погодинское собрание древностей в Москве.— ЖМНП, ч. LXI, 1849, отд. VII, с. 63).
99 П[огодин] М. Археологические приобретения. — Москвитянин, 1851, I, с. 227.
100 Москвитянин, 1851, III, отдел «Современные известия», с. 82.
101 Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, XI, с. 513. Эти таблетки («очень хороших царских писем») отмечены и  Д. А. Ровинским (Обозрение иконописания в России до конца XVII века, с. 61).

     По мере того как собирание икон переставало быть особенностью только старообрядческого коллекционирования и начинало входить в моду в кругах знати, интерес М. П. Погодина к ним все более возрастал. Но, как совершенно справедливо заметил о  М. П. Погодине С. М. Соловьев102, он менее других понимал историческое значение памятников, сосредоточенных в его собственном древлехранилище. Только из дневниковых записей М. П. Погодина, опубликованных после его смерти Н. П. Барсуковым103, мы узнаем, например, что уже в конце 40-х годов им было приобретено подлинное сокровище его иконописного собрания: новгородская житийная икона Георгия первой половины XIV века, находящаяся ныне в Русском музее в Ленинграде.

102 Записки Сергея Михайловича Соловьева, с. 55.
103 Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, XI, с. 241–242 (сведения от августа 1851 года).

     В огромной биографии М. П. Погодина, составленной Н. П. Барсуковым, знаменитому древлехранилищу посвящены десятки и даже, вероятно, сотни страниц. Здесь же указаны и способы его комплектования. И хотя специально об иконах, вследствие их малочисленности по сравнению с другими разделами собрания104, говорится редко, мы легко представляем, где и как приобретались М. П. Погодиным старинные образа. М. П. Погодин регулярно совершал длительные поездки по городам, славившимся своими древностями. Не говоря о Москве, где он постоянно жил, он побывал, вероятно, во всех сколько-либо значительных городах и монастырях России. И всюду, благодаря его популярности и простоте обхождения с людьми даже низкого звания, у него оставались друзья и   с. 72 
 с. 73 
¦
доброжелатели. При этом особенно запоминались люди, которые бы могли указать, доставить или продать предметы старины. Связь с торговцами-старообрядцами, которые оказали ему «важные услуги», он признавал даже в своих печатных работах105. В Нижнем Новгороде, на ярмарке, он устремлялся в «низменные лубочные балаганы», где сидели его «приятели-антикварии с древними рукописями, старопечатными книгами, старинными образами, резными крестами, шитыми пеленами»106. Московские купцы Н. П. Филатов, Т. Ф. Большаков, Д. В. Пискарев и  В. Я. Лопухин, петербуржец A. И. Кастерин, нижегородцы Михаил Зубов, А. Г. Головастиков и  Г. Дребежжанов, вятич И. К. Изергин, вязниковские крестьяне B. Ф. Моржаков и Пахом Степанов, Федор Герасимов из-под Владимира, иконник Тюлин из Мстёры и другие старинщики продавали М. П. Погодину не только рукописи, которые он скупал тысячами, но и произведения изобразительного искусства107. Он засылал своих агентов даже на Урал и в Сибирь108. «Со всех сторон предлагают. Даже даром многие», — писал он С. П. Шевыреву о новых поступлениях в древлехранилище в 1849 году109.

104 М. П. Погодин сознавал неполноту своей коллекции икон и в 1849–1851 годах едва не купил моленную А. Е. Сорокина, который просил за нее 10 тысяч серебром: «Я завещал бы потомству, — писал он С. П. Шевыреву, — такое же собрание памятников иконописи по всем школам, какое уже есть у меня по древней словесности и истории» (Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, X, с. 454, см. также: XI, с. 511).
105 П[огодин] М. Об археологических собраниях пр[офессора] Погодина, с. 171.
106 П[огодин] М. Письмо из Нижнего Новгорода. 9 августа 1849. — Москвитянин, 1849, I, раздел V («Внутренние известия»), с. 40; Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, X, с. 436.
107 См. о них: П[огодин]М. Новые приобретения в музее М. П. Погодина. — Москвитянин, 1847, I, с. 248–249; Его же. О приобретениях на Нижегородской ярмарке. — Там же, 1847, III, с. 121; Его же. Письмо из Нижнего Новгорода. 9 августа 1849, с. 40–41; Его же. Судьбы археологии в России, с. 29 (то же в кн.: Погодин М. П. Сочинения, т. III, с. 512); Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, V, с. 438–439; VI. СПб., 1892, с. 168–169, 364–370; IX. СПб., 1895, с. 198; X, с. 465; XI, с. 436–439.
108 Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, X, с. 465–467.
109 Там же, с. 454.

     Долгое время — с 1841 по 1851 год — М. П. Погодин издавал толстый журнал «Москвитянин». Разрешение на издание было получено при содействии С. С. Уварова, поскольку М. П. Погодин был душевно предан как самому С. С. Уварову, так и его принципам православия, самодержавия и народности. М. П. Погодин, а также его соиздатель С. П. Шевырев неоднократно заявляли, что цель основанного ими журнала заключается в распространении здравых понятий о русской истории и о русском народе — в противоположность петербургским журналам и московским космополитам, презирающим прошлое России и неумеренно захваливающим культуру Запада110. Официозный характер «Москвитянина» отталкивал от него прогрессивных читателей, и журнал постоянно находился под угрозой закрытия из-за недостатка подписчиков. Это не помешало М. П. Погодину опубликовать в «Москвитянине» много исторических и современных материалов, освещавших духовную жизнь и быт русского народа и других славянских народов с IX по XVIII век111. На правах издателя, по-домашнему, он помещал в журнале и короткие сообщения о своем древлехранилище: о текущих поступлениях, о комиссионерах, о ценах на предметы древности. Такая информация придавала некоторым номерам журнала специфический характер издания для немногих. Дух собирательства и копания в прошлом, постепенно распространяясь, требовал специализированного печатного органа, и «Москвитянин» М. П. Погодина явился в этом отношении первым периодическим изданием, предназначенным главным образом для любителей старины.

110 Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина, VI, с. 10–16; VII, с. 73–76, 395; VIII. СПб., 1894, с. 46–47 и сл.
111 Бартенев П. И. Указатель статей и материалов по истории, словесности, статистике и этнографии России, помещенных в «Москвитянине» за 1841–1853 годы. М., 1855.
Д. А. Ровинский и его книга «Обозрение иконописания в России до конца XVII века»

     Опыт коллекционирования и любительского, в основном старообрядческого, изучения икон в 40-х годах был подытожен книгой Д. А. Ровинского «Обозрение иконописания в России до конца  с. 73 
 с. 74 
¦
XVII века». Она вышла в свет в 1856 году. Это первый обобщающий труд о русских иконах и иконописцах. Но книга Д. А. Ровинского заслуживает специального рассказа о ней не только вследствие ее научной ценности, но и потому, что история ее появления изобилует подробностями, чрезвычайно характерными для всей научно-литературной жизни в царствование Николая I.

     Автор «Обозрения» — Дмитрий Александрович Ровинский112 — родился в 1824 году в семье московского полицмейстера. Он получил юридическое образование и прошел затем долгий путь от секретаря судебной палаты до сенатора. В истории судебного производства Д. А. Ровинский был, вероятно, столь же светлой и передовой личностью, как доктор Ф. П. Гааз и  А. Ф. Кони. Обладая повышенным чувством гражданского долга и редкой добросовестностью, он большую часть жизни посвятил практической судебной деятельности и реформам юридических учреждений — наиболее отсталых в царской России. Но свободное от службы время Д. А. Ровинский безраздельно отдавал любимому занятию: собиранию и изучению произведений искусства, преимущественно гравюр. Его фундаментальные труды — в их числе четырехтомный «Подробный словарь русских гравированных портретов» (1886–1889) и двенадцатитомное издание «Русских народных картинок» (1881–1893) — остаются непревзойденными по полноте, объяснению и качеству воспроизведения ценнейшего материала. Не имея специально исторического или художественного образования, Д. А. Ровинский из самоучки сделался выдающимся историком искусства и под конец жизни был удостоен званий почетного члена Академии наук и Академии художеств.

112 См. о нем: Публичное собрание имп. Академии наук в память ея почетного члена Дмитрия Александровича Ровинского. 10-го декабря 1895 года. СПб., 1896 (Забелин И. Е. Воспоминание о  Д. А. Ровинском, с. 3–16; Стасов В. В. Воспоминания товарища о  Д. А. Ровинском, с. 17–38; Кони А. Ф. Общественная и государственная деятельность Д. А. Ровинского, с. 39–93; Бычков А. Ф. Д. А. Ровинский и императорская Публичная библиотека, с. 98–104); Д. А. Ровинский. Некролог. — ЖМНП, 1895, июль, отд. IV, с. 20–22; Кони А. Ф. Дмитрий Александрович Ровинский. — BE, 1896, январь, с. 129–175 и февраль, с. 607–660; Павловский А. А. Памяти Д. А. Ровинского. — ЗООИД, XIX, 1896, с. 37–45; Адарюков В. Дмитрий Александрович Ровинский. (Материалы для его биографии) . — СГ, 1916, апрель — июнь, с. 93–110 (на с. 99–108 напечатан «Список трудов Д. А. Ровинского», а на с. 108–110 «Статьи и заметки о  Д. А. Ровинском»); О  Д. А. Ровинском. Страничка из воспоминаний А. Ф. Кони. — Среди коллекционеров, 1921, № 5, с. 27–28; Адарюков В. Я. Архив Дмитрия Александровича Ровинского. — Там же, № 6–7, с. 11–20; Стасов В. В. Письма к деятелям русской культуры, 2. М., 1967, с. 287–289 (текст воспоминаний о  Д. А. Ровинском Б. Н. Чичерина: приложение к письму В. В. Стасова Б. Н. Чичерину от 5 октября 1895 года); Враская О. Д. А. Ровинский, его современники и последователи. — Народная гравюра и фольклор в России XVII–XIX вв. (К 150-летию со дня рождения Д. А. Ровинского). Материалы научной конференции (1975). М., 1976, с. 5–33

     С молодых лет Д. А. Ровинский увлекался исследованием русской народной жизни. Подобно И. П. Сахарову, он исходил пешком всю Центральную Россию, «прислушиваясь и приглядываясь». Москва и ее окрестности — средоточие и зеркало русской национальной жизни — были изучены им досконально113. Здесь же он собрал и все материалы для «Обозрения иконописания в России».

113 Д. А. Ровинский увлекся изучением русской художественной старины под влиянием И. Е. Забелина и  М. П. Погодина. Специально о пеших прогулках по Подмосковью вместе с  И. Е. Забелиным и о собирании материалов для «Обозрения» см.: Забелин И. Е. Воспоминания о  Д. А. Ровинском, с. 4–13.

     Книга Д. А. Ровинского вышла в свет при следующих обстоятельствах. В 1850 году петербургский купец Г. С. Кузьмин передал Русскому археологическому обществу 400 рублей, которые должны были послужить премией за лучшее сочинение на тему «История русских школ иконописания до конца XVII века». Для работы устанавливался срок в два года114. За выполнение задачи взялся Д. А. Ровинский, и в точно назначенное время его рукопись была доставлена в Общество115. Судя по всему, членам комиссии, образованной в Обществе для ознакомления с рукописью, она понравилась, и  Д. А. Ровинский получил премию Г. С. Кузьмина116. Но как только книга была рекомендована к печати, возникли неожиданные препятствия со стороны цензуры. Текст Д. А. Ровинского изобиловал сведениями о собраниях старообрядческих кладбищ и   с. 74 
 с. 75 
¦
старообрядцев-любителей, тогда как правительство и церковь считали старообрядчество незаконным и вели курс на его постепенное искоренение. Незадолго до сдачи книги Д. А. Ровинского в Археологическое общество Николай I санкционировал систему самых жестких мер против раскола117. Цензура следила за всеми сочинениями о русской старине, и ее подозрительное отношение даже к безобидным упоминаниям о церкви или к тем или иным положительным знаниям, которые были связаны с расколом, не имело границ118. Сочинение Д. А. Ровинского было отдано на рассмотрение лично московскому митрополиту Филарету, который высказался о нем крайне отрицательно119. Наряду с верными и обоснованными замечаниями по отдельным пунктам книги отзыв Филарета изобиловал казуистической критикой и давал ясно понять, что публикация сведений об иконных собраниях старообрядцев невозможна, поскольку такие материалы могут послужить «к усилению мнения о важности их учреждений и следственно к усилению раскола». Святейший Синод вынес решение напечатать сочинение Д. А. Ровинского только в том случае, если автор или редакторы сделают необходимые исправления и сокращения120. В 1856 году труд Д. А. Ровинского был напечатан Обществом121, а через год его книга была удостоена малой Уваровской премии122. Но подлинный текст содержал множество купюр, и полное издание книги — с другим названием — было осуществлено полвека спустя, в 1903 году123. Оно не являлось, кстати, только выражением запоздалого почтения к выдающемуся труженику науки, поскольку многие наблюдения и выводы Д. А. Ровинского еще сохраняли свою ценность и применялись для распознавания как иконописных школ, так и манер наиболее известных художников.

114 От имп. Археологического общества. Объявления о трех задачах на соискание премий. Второе тиснение. СПб., 1850, с. 13–14. (То же: З[Р]АО, т. III. СПб., 1851, с. 25–26).
115 Перечень заседаний имп. Археологической комиссии за 1852 год. СПб., 1852. с. 16.
116 Вероятно, им же, Д. А. Ровинским, была сделана также работа на тысячную премию А. И. Лобкова «Описание древних икон в соборных, приходских и монастырских церквах в Преображенском и Рогожском кладбищах столичного города Москвы». Книга дважды, в 1853 и 1857 годах, представлялась в Русское археологическое общество, но была отклонена, причем одной из мотивировок в 1857 году послужило то, что «первая часть сочинения, составляя только сокращение напечатанного уже в Записках Общества сочинения г. Ровинского, с небольшими изменениями, не может быть повторена в изданиях Общества». О задачах и премиях А. И. Лобкова см.: Перечень заседаний имп. Археологического общества за 1851 год. СПб., 1851, с. 131–132; Перечень заседаний... за 1852 год. СПб., 1852, с. 39–41, 86–87; Известия [Р]АО, т. I, вып. 1. СПб., 1857, стб. 25–27, вып. 4. СПб., 1858, стб. 226, 234, 238–239 и т. IV, вып. 2. СПб., 1862, стб. 184; Веселовский Н. И. История имп. Русского археологического общества за первое пятидесятилетие его существования. 1846–1896, с. 176–180 и 267 (именно у  Н. И. Веселовского сообщается, что автором сочинения на лобковскую премию был также Д. А. Ровинский, см. примеч. 1 на с. 178).
117 Сборник правительственных сведений о раскольниках, составленный В. Кельсиевым, вып. 2. Лондон, 1861, с. 183 и сл. См. также: Смирнов П. С. История русского раскола старообрядства, с. 217–224.
118 Котович А. Духовная цензура в России. 1799–1855 гг. СПб., 1909, с. 530, 532, 539, 540–549, 552–555, 557.
119 Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, том дополнительный. СПб., 1887, с. 331–342.
120 Веселовский Н. И. История имп. Русского археологического общества за первое пятидесятилетие его существования. 1846–1896, с. 341–342.
121 Ровинский Д. А. История русских школ иконописания до конца XVII века. — ЗРАО, т. VIII, 1856, с. 1–196.
122 Отчет о первом присуждении наград графа Уварова 25 сентября 1857 года. СПб., 1857, с. 12–15. Здесь же напечатан «Разбор сочинения г. Ровинского: История русских школ иконописания, составленный акад. М. П. Погодиным», с. 26–32.
123 Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII века. [СПб.], изд. А. С. Суворина, 1903, с. 1–174.

     В общих чертах содержание книги Д. А. Ровинского таково. Первые пять веков развития искусства в России он считал периодом активной деятельности пришлых мастеров: греков, немцев и итальянцев. Русские художники пребывали в учениках, копировали произведения наставников и не осмеливались начать самостоятельное творчество. Но художественное наследие греков представлялось совершенно неизвестным, поскольку Д. А. Ровинский справедливо полагал, что все сорок греческих икон по списку И. П. Сахарова неоднократно поновлялись и судить об их живописных качествах невозможно. Для понимания византийского стиля он советовал обращаться к миниатюрам в греческих рукописях, которые не подвергались позднейшим реставрациям. Но Д. А. Ровинский не очень высоко ставил византийскую живопись, выражая удивление, что суждения несведущих людей привели к «странному» и общепринятому выводу, «что византийское иконописание есть величайшее классическое художество, достойное не только классического изучения, но даже всеобщего восстановления». Здесь определенно сказались вкусы человека XIX столетия, чье эстетическое образование  с. 75 
 с. 76 
¦
складывалось в рамках восторженного преклонения перед античностью и ее европейской модификацией XVI–XVIII веков. Недаром Д. А. Ровинский отрицал принадлежность «Троицы» из Троице-Сергиевой лавры Андрею Рублеву и считал эту икону произведением итальянского художника.

     История национальной русской живописи начинается, по Д. А. Ровинскому, с XVI века. Разделяя мнение знатоков, но ограничивая число школ наиболее значительными, он выделяет новгородские, строгановские и московские письма.

     По непонятной причине Д. А. Ровинский и его предшественники и современники считали новгородскими не только иконы из Новгорода, но также из Пскова, Ярославля и других северных и заволжских городов. Поэтому в разряд новгородских писем зачислялись такие несхожие по стилю иконы, как «Богоматерь Знамение» из новгородского Знаменского собора и «Богоматерь Федоровская» из Костромы, «Преображение» из ярославского Спасского монастыря и четырехчастная из Благовещенского собора в Московском Кремле. Выделяемые Д. А. Ровинским общие стилистические признаки новгородских икон — подчеркнутая линейность их рисунка, обилие светов в лицах, слабо разработанный архитектурный или пейзажный фон — верны. Они подтвердились и после расчистки подлинных новгородских памятников. Но замечательно, что в своей оценке новгородской школы Д. А. Ровинский солидаризируется с теми собирателями икон, особенно московскими, которые «не уважают новгородских писем». По уверению Д. А. Ровинского, «иконы этого пошиба не отличаются ни тонкостью отделки, которая дорого ценится в строгановских письмах, ни живостью раскраски, которою отличаются старые московские образа».

     Исключительно высоко Д. А. Ровинский ценил иконы строгановской школы. В его глазах это высшее достижение русского искусства за все века его существования, роскошные цветы, выращенные первоклассными художниками и заботливыми меценатами. «Техническая часть иконописания доведена ими, — сообщал Д. А. Ровинский, — до возможного совершенства, особенно в мелочных письмах, которым нельзя найти ничего подобного в других пошибах». Сказочный мир строгановских икон — с их легкими фигурами, одетыми в узорные одежды, с фантастическими палатами и причудливыми пейзажами — казался в XIX веке еще более удивительным оттого, что их родиной считали дикий морозный север, удаленный от столицы и царского двора на тысячи километров и на многие недели пути. Постоянный спрос на строгановские иконы неизбежно вел к их перемещению из церквей Сольвычегодска и Устюга в богатые старообрядческие моленные, преимущественно московские. При этом любители и знатоки так живо интересовались строгановскими иконами, что им были известны все лучшие мастера и даже эволюция их стиля. Будущим поколениям оставалось  с. 76 
 с. 77 
¦
лишь уточнить, что строгановская школа образовалась не при дворе Строгановых, а в Москве, и что наиболее известные строгановские иконописцы были в действительности жалованными царскими мастерами.

     В отличие от современного искусствознания, уделяющего основное внимание московской школе живописи, Д. А. Ровинский сообщает о ней очень мало. Эта глава его книги занимает пять страниц и не дает ясного понимания предмета. Московские письма, по Д. А. Ровинскому, характеризуются обильным применением «вохры» и празелени. И это, по существу, все. Акцент поставлен, однако, не на московских письмах в целом, а на живописи Рублева. Чувствуется, что в 40-х годах вопрос о том, что представляло собой искусство знаменитого мастера, вызывал немалые споры. Д. А. Ровинский перечисляет четырнадцать икон, в основном из частных собраний, которые приписывались кисти Рублева, делая при этом характерную оговорку, что в перечень не вошли иконы заведомо поздние — XVII и XVIII веков. Но ни одна из названных им икон, в частности «Спас Еммануил» из коллекции К. Т. Солдатенкова («отличного письма»), не принадлежала, по его мнению, Рублеву. «Достовернее и замечательнее других», по словам Д. А. Ровинского, «Богоматерь Умиление», купленная Ерофеем Афанасьевым у купца Н. А. Папулина в Судиславле и сохранившая на тыльной стороне надпись скорописью XVI века: «а письмо сии образ бывшего государева мастера московского Рублева». Но Д. А. Ровинский замечает, что по стилистическим признакам икона имела сходство с иконами строгановской школы и что даже она вряд ли могла быть написана в начале XV века.

     Новым у  Д. А. Ровинского, сравнительно с предыдущими работами о русской средневековой живописи, является большой раздел о царских и городовых иконописцах второй половины XVII и начала XVIII века. Здесь автор «Обозрения» использовал материалы Оружейной палаты, опубликованные в 1850 году И. Е. Забелиным124, и, вероятно, именно эта часть его книги послужила основанием для комиссии Археологического общества назвать его труд несамостоятельным. Заключение Общества, конечно, несправедливо, поскольку материалы и их интерпретация не одно и то же. У  Д. А. Ровинского мы находим не пересказ, а ясное изложение организации иконописного дела в XVII веке и перечень ведущих мастеров этой эпохи: Симона Ушакова, Иосифа Владимирова, Никиты Павловца. Читатель раздела о царских иконописцах сразу замечает, что обильный фактический материал меняет и общий характер текста книги: суждения о признаках различных писем стушевываются и уступают место конкретным сообщениям, дающим, в конечном счете, ясную историческую картину. Но, не забывая о стиле как основной категории искусства, Д. А. Ровинский делает несколько верных заключений, сохраняющих свое значение и в   с. 77 
 с. 78 
¦
наши дни. По его наблюдениям, частые сборы иконников из разных городов России в Москву, долгие годы их работы в общих артелях постепенно свели на нет специфические признаки местных писем и привели к образованию единого стиля во всех городах. Фряжское письмо, «составляющее переход от иконописи к живописи», не имеет, по его словам, особого стиля, поскольку один и тот же мастер писал как по-иконному, так и по-живописному, и эти две манеры определялись чаще всего пожеланиями заказчиков.

124 Забелин И. Материалы для истории русской иконописи. — Временник имп. Московского Общества истории и древностей российских, VII. М., 1850, с. 1–128.

     Следуя сложившейся традиции и общей цели своего труда, Д. А. Ровинский поместил в «Обозрении» большую статью о технике иконописания и три обширных приложения: выписки из подлинников, указатель предметов и указатель имен иконописцев. Каждый из этих разделов по их полноте значительно превосходит аналогичные приложения в книгах И. П. Сахарова и  И. М. Снегирева. Одно только «Исчисление русских иконописцев всех школ с краткими известиями о них» включает около шестисот имен. Это совпадает с данными И. П. Сахарова, но заявление И. П. Сахарова не было подкреплено печатным списком, тогда как Д. А. Ровинский, любивший всякую справочную работу, затратил немало времени и труда, чтобы его книга имела характер именно фундаментального справочника. Этой же цели служат и его многочисленные упоминания о собирателях, а также о хранилищах икон — о монастырях, церквах, часовнях и моленных.  с. 78 
  
¦



← Ctrl  пред. Содержание след.  Ctrl →


Главная | Библия | Галерея | Библиотека | Словарь | Ссылки | Разное | Форум | О проекте
Пишите postmaster@icon-art.info

Система Orphus Если вы обнаружили опечатку или ошибку, пожалуйста, выделите текст мышью и нажмите Ctrl+Enter. Сообщение об ошибке будет отправлено администратору сайта.

Для корректного отображения надписей на греческом и церковно-славянском языках установите на свой компьютер следующие шрифты: Irmologion [119 кб, сайт производителя], Izhitsa [56 кб] и Old Standard [304 кб, сайт производителя] (вместо последнего шрифта можно использовать шрифт Palatino Linotype, входящий в комплект поставки MS Office).

© Все авторские права сохранены. Полное или частичное копирование материалов в коммерческих целях запрещено.